Виталий Обедин Шимун Врочек 
Дикий Талант

«Шимун Врочек, Виталий Обедин. Дикий Талант»: Издательство: АЛЬФА-КНИГА; Москва; 2009
ISBN ISBN: 978-5-9922-0397-4
Аннотация

Итак, действующие лица:
Паук Дакота, беспамятный убийца, покрытый татуировками с головы до ног. На первый взгляд и не скажешь, что этот варвар заложил дьяволу душу — причем, кажется, уже в седьмой раз… или в восьмой?
Ришье Лисий Хвост из рода колдунов и оборотней. Молодой аристократ с блестящими рекомендациями: бродяжничество, актерство, служба в наемниках. Ах да, еще он ненавидит големов. Ну с кем не бывает.
Кастор ди Тулл, последний из рыцарей ордена экзекуторов. Умен, смел, честен, бывший пират. Отвратительно обращается с женщинами. Рыцаря можно понять — из-за женщины убили всех его братьев по ордену.
Теперь осталось только выяснить, кому из них достанется Дикий Талант и почему они до сих пор живы.
Ну, по крайней мере, жив хоть кто-то из них.

Шимун Врочек, Виталий Обедин
ДИКИЙ ТАЛАНТ

ПРОЛОГ

Магистр поднес к губам платок и зашелся в кашле. Грузное тело задергалось в кресле, лицо посерело, как у лежалого покойника. Гримаса боли исказила благородные черты. Когда магистр убрал платок, на ткани остались следы крови.
Кастор ди Тулл невольно отвел взгляд. Он знал, что болезнь пожирает главу ордена изнутри и нет в мире лекаря, способного помочь, — разве что среди оппонентов, но к их помощи магистр не прибегнет и под страхом смерти. «Когда-нибудь он выплюнет свои легкие», — серьезно и тускло, сознавая свое полное бессилие, сказал как-то Кастору Фарнак-Знахарь, главный целитель ордена. С тех пор старший экзекутор боялся стать свидетелем подобной сцены. Судя по кислым лицам гранд-мастеров, их посещали схожие мысли.
На этот раз обошлось. Магистр аккуратно вытер губы и кивнул ди Туллу:
— Продолжай.
Экзекутор помедлил. Когда он заговорил, голос его звучал сухо и бесстрастно. Даже слишком бесстрастно…
— Вторая группа подошла с востока. Со стороны реки. Мы не слышали всплесков, поэтому остается только предположить, что они воспользовались заклинанием левитации.
— Чтобы переправить сотню людей через реку, нужно принести огромную жертву! Рев забиваемых быков вы бы услышали за пару лиг! — проворчал один из гранд-мастеров.
Магистр поднял руку, останавливая его.
— Нападение было внезапным и решительным, — продолжал Кастор. — Нас застали врасплох. В первые же мгновения часть дружины была выбита залпом из арбалетов.
— Арбалетов? При такой серьезной подготовке они даже не имели мушкетов?
— У арбалетов свои преимущества. Они бесшумны, не задымляют обзор, не выдают стрелков с первых выстрелов. Все бельты, выпущенные в нас, были зачарованы, многие с серебряными наконечниками. Они легко пробивали защиту. Я потерял каждого третьего бойца, прежде чем мы успели перестроиться и контратаковать.
Руку старшего экзекутора свело от боли. Он только сейчас осознал, что сжал кулак с такой силой, что ногти вонзились в ладонь.
— Это моя вина. Я не сразу понял, что случилось. Полагал, что это вторая группа сектантов — не замеченная нами. Я понял свою ошибку слишком поздно.
Кастор ди Тулл замолчал. Перед его внутренним взором мелькали картины ночной резни — яркие, отчетливые, колюче-рваные, словно видения больного, мечущегося в лихорадочном бреду.
…Блеск металла. Разорванный в крике рот. Стремительный бег в темноте. И проклятые кусты, ожившей тварью цепляющиеся за руки и ноги, — вяжущие, сковывающие движения. Подставляющие под удар.
Рывок! Взмах! Свист!
Он успел вывернуться из назойливых объятий куста — едва не задохнувшись, когда фибула плаща врезалась под кадык. Узкий и длинный меч экзекутора, предпочитаемый в ордене новомодным шпагам, с чавкающим звуком врубился во вражескую плоть, рассек ключицу. Кожаная маска, размалеванная белым под дьявольскую рожу, скрывала лицо нападавшего, но крик, глухой и страшный, она заглушить не могла. Следующий удар был ударом милосердия.
Старший экзекутор повернулся, отыскивая взглядом своих. Проклятье! Ночной лес выталкивал из себя все новых и новых безликих, экзекуторы же медленно отступали к центру поляны, подставляясь тем самым под очередной залп. Ди Тулл слышал скрип взводимых арбалетов. Отточенная, четко спланированная операция ордена обернулась беспорядочной резней, в которой неведомый враг одерживал верх. Люди в масках не были оппонентами. Это не сектанты, приносящие человеческие жертвы! не дьяволопоклонники! не Братство конца света! Но кто?!
Словно прочитав его мысли, Ворон, боевой маг дружины, закричал:
— Это не секта, Тулл! Это наемники!
Стороны дрались молча, точно соблюдая некую договоренность. Не было воплей, проклятий, громких команд. Только лязг клинков, глухие стоны раненых и металлические щелчки арбалетов. Крик Ворона прозвучал в этой «тишине» неуместно громко.
С каждой секундой положение дружины становилось все тяжелее. Кастор стиснул зубы. Экзекуторы — мастера одиночного боя, отличные солдаты, искусные фехтовальщики и вообще — люди проверенные, опытные и храбрые. Послушником ордена стать нелегко. Но, несмотря на свои достоинства, сейчас они явно проигрывали противнику, куда более многочисленному и имеющему преимущество внезапного нападения.
Перед ди Туллом из леса вынырнули безликие. Их было трое, и в другое время он, не колеблясь, атаковал бы всех сразу — но сейчас приходилось отступать.
Взмахнув мечом, Кастор заставил безликих отпрянуть и попятился, выигрывая дистанцию. После короткого замешательства они бросились за ним. Рыцарю пришлось уложить одного и ранить другого, прежде чем он добрался до своих.
Экзекуторы сбились в подобие строя, выставили мечи. Закопченная сталь не блестела в темноте. И клинки безликих тоже были выкрашены черным. Стороны готовились нападать и убивать в ночи.
Наемники отхлынули, давая возможность стрелкам, прячущимся среди деревьев, расстрелять экзекуторов из арбалетов. Металлические щелчки слились в единый звук. Но прежде чем рой смертоносных бельтов обрушился на дружину, Ворон активировал заклинание воздушного щита. Сильно запахло грозой — верный признак волшбы. Ворон пошатнулся от невидимого удара, но устоял; кровь из порезанного запястья капала на амулет вызова. Стальные бельты, пробивающие даже рыцарские латы, разом прекратили полет. Они словно увязли в воздухе, затем медленно, нехотя начали падать на землю. Безликие взвыли и снова бросились в атаку.
— Отходим! — скомандовал старший экзекутор. — Возьмите девушку! Кловис! Тайрик! Отвечаете за нее головой. В клинки, дружина!
Снова сталь ударила в сталь — с обеих сторон множились раненые и убитые. Потери противника были гораздо тяжелее, но победы бойцам ордена это принести не могло. Численный перевес оказался слишком велик.
Экзекуторы откатились к западу, на месте шабаша осталось несколько десятков изрубленных тел. Вперемешку лежали сектанты, приносившие человеческие жертвы Черным Герцогам, сраженные братья в темно-синих плащах ордена и неизвестные в масках, разрисованных под дьявольские рожи. На лицах мертвых дружинников застыла растерянность. Они привыкли атаковать, бить первыми и — побеждать. Над ними реяла грозная воинская слава — экзекуторы, истребители чудовищ, рыцари Очищающего Пламени… и вдруг — ловушка, гибель лучших бойцов, отступление…

— Ты оставил дружину? — Магистр грузно навалился на подлокотник кресла.
Кастор почувствовал нестерпимое желание садануть кулаком по чему-нибудь твердому. Так, чтобы боль прошила руку от кисти до локтя. Чтобы кровь брызнула из разбитых костяшек. Чтобы хоть на миг — забыть и не помнить.
— У меня не было выбора, мессир, — севшим голосом, но по-прежнему твердо сказал ди Тулл. — Я получил задание, которое должен был выполнить. Любой ценой. Даже ценой жизни моих людей. Дружина прикрывала наш отход. Командование взял на себя Ворон.
Магистр сипло вздохнул, посмотрел на гранд-мастеров. Первый, черным утесом громоздившийся в кресле, маленьком для такого великана, покачал стриженной на солдатский манер головой. Это был Роберт ад'Тар, рыцарь огромного роста, и в драке, и в миру похожий на грозного медведя.
Второй, Витольд Кайер, в прошлом — нобиль Лютеции, а ныне признанный мастер клинка и известный чародей, — скривил красивое лицо. Тронув пальцами застежку плаща, он проговорил, вроде бы ни к кому не обращаясь:
— Мы не смеем осуждать действия старшего экзекутора. В конце концов, мы — рыцарский орден, и он поступил вполне по-рыцарски — спас девчонку! Правда, потерял свою дружину…
Кастор с трудом сдержал гнев. Чертов лютецианец! Витольд никогда не вызывал у него симпатии… мягко говоря.
Ди Тулл сделал над собой усилие, и голос сохранил прежнюю бесстрастность.
— Приказ звучал предельно ясно: доставить девушку в Башню, невзирая на трудности. Приказ выполнен. Трудности и потери превысили мои ожидания, но девушка — в Башне.
— Ди Тулл один из наших лучших командиров, — вступился за Кастора ад'Тар. — Какого черта ты к нему цепляешься, Витольд? А? Дай ему договорить.
Магистр кивнул и сделал знак старшему экзекутору — продолжай.
— Оставив заслон, мы отошли в глубь леса. Со мной были братья Тайрик и Кловис. К утру нам удалось добраться до ближайшего селения — деревни Тишь, принадлежащей графу Судвику Китренскому. Это мелкопоместный вояка, вассал барона фон Талька. Там мы купили лошадей и двинулись вдоль реки к югу.
Надсадный кашель прервал речь ди Тулла. На этот раз приступ был долгим и мучительным, глава ордена буквально осыпался в кресле. Гранд-мастера переглянулись. Кайер приподнялся, чтобы позвать лекаря, но магистр совладал с собой и махнул рукой — нет. Лютецианец, пожав плечами, опустился в кресло. Вытерев губы платком (на щеке остался след крови), магистр сипло произнес:
— Дальше.
— Прошу прощения, ваша милость! — В зал быстрым шагом вошел молодой экзекутор в небесно-голубом церемониальном плаще. — Эмиссары Баззеды Светлого настаивают на немедленной аудиенции. По словам султана Айяка, их дело требует особого внимания ордена. Магистр нахмурился.
Посланцы эмира Баззеды, правителя Тортар-Эреба, Ор-дайи, Килаша, Сигии и трех пустынь. Некстати явившиеся, да еще в столь значительном количестве (конечно, для южан пышные свиты — дело обычное, но не настолько же пышные!), они вызывали у главы ордена глухое раздражение. Обычно магистр заранее знал, с чем пожаловали к нему представители корон и скипетров, — сам в прошлом влиятельный вельможа, он внимательно следил за происходящим вне стен Башни. Закулисные игры царедворцев, перемещения войск вдоль границ, дипломатические ноты, взлеты и падения королевских фаворитов — магистр во всем находил смысл и тайную цель. Но чего хочет Баззеда сейчас?
Даже когда выяснилось, что дорожные бумаги и пайзацы у эмиссаров в порядке, тревога не оставила магистра. Наоборот, только усилилась. Четвертый день он тянул с аудиенцией, пытаясь вычислить, что на уме у воинственного и коварного южного владыки. Странно, что до Башни до сих пор не долетело никаких слухов о планах Баззеды. А планы были, их не могло не быть. Иначе к чему затевать целое посольство? Если бы речь шла об истреблении очередного чудовища или даже целого культа, достаточно было прислать известие с помощью обычного почтового импа. Но нет, Баззеда замыслил нечто серьезное, и он определенно желал заручиться поддержкой экзекуторов, прежде чем действовать. Военная сила ордена не настолько велика, чтобы тягаться с армиями государств, но его политический вес внушает уважение. Неужели эмир юга намерен устроить обычный набег, замаскировав его под карательный рейд рыцарей Очищающего Пламени? Просто, слишком просто… Баззеда Светлый не зря носит прозвище Злокозненный. Хитрый, как лиса, и опасный, точно раненая росомаха!
Магистр и так и эдак ломал голову, пытаясь разгадать планы владыки Тортар-Эреба, но те оставались туманны.
Другое дело — непосредственные соседи ордена: города-государства Лютеция и Ур, Блистательный и Проклятый. Тут особых секретов для магистра не было. Совет четырех, правящий республиканской Лютецией, собирается с помощью Мятежных князей оттяпать у Блистательного и Проклятого часть пограничных территорий вместе с ключевым городом-крепостью Наолом. Юный король Ура, точнее, правящий от его имени регент, тоже как на ладони — прилагает массу усилий для того, чтобы стравить всё тех же Мятежных князей Фронтира (из прозвища слово «мятежный» давно превратилось в часть титула) с их друзьями-республиканцами.
Странно это. Влияние ордена на востоке и юге, увы, пока недостаточно велико, чтобы заинтересовать Баззеду, а значит, глаза его не могут не смотреть на север…
Магистр так задумался, что не удосужился ответить посланцу. Молодой экзекутор терпеливо ждал, не смея отвлекать главу ордена. Ждал и Кастор ди Тулл. И оба гранд-мастера. Наконец ожидание стало неприлично долгим. Тогда Витольд Кайер небрежным движением распустил завязки плаща и откинул его на спинку кресла. Фибула громко стукнула по резному красному дереву. Магистр поднял веки. Собираясь с мыслями, оглядел присутствующих. Остановил взгляд на молодом экзекуторе.
— Сообщи послам, что аудиенция состоится сегодня вечером. Ступай!
Рыцарь помедлил, но, натолкнувшись на холодный жесткий взгляд Кайера, поклонился и выбежал из залы.
Ди Тулл молча ждал. Магистр кивнул, но тут же прижал к губам платок и затрясся в кашле. Кастор дождался окончания приступа и продолжил:
— Нас определенно преследовали. Причем вовсе не те люди, что устроили засаду. Дважды нас пытались задержать конные разъезды. Видимо, им надлежало перехватить «трофей», если вдруг ему… ей удастся ускользнуть. Те, кто планировал нападение, учитывали возможность неудачи. Осмелюсь предположить: с самого начала они не знали, где следует искать девушку, поэтому тайно следовали за дружиной. И атаковали в тот момент, когда мы уже почти завершили операцию.
— Предательство внутри ордена? Возможно ли это? — медленно произнес магистр, игнорируя гневные возгласы гранд-мастеров.
— Это не более чем предположение. Я просто думаю, что отслеживали не перемещения девушки, но путь нашей дружины. Враги знали меньше нашего… но зато им была известна истинная ценность «трофея»!
В какой-то момент самообладание изменило старшему экзекутору, и последние слова прозвучали как укор. Это почувствовали все присутствующие. Витольд Кайер не замедлил с ответным выпадом:
— Уж не желает ли наш брат упрекнуть орден в том, что мы бросили одну из своих лучших дружин навстречу опасности с завязанными глазами?
Ад'Тар только заворчал, соглашаясь с гранд-мастером.
— Нет, — сказал Кастор. — Я хочу только отметить, что, отправляясь на экзекуцию, мы не знали, в какой переплет попадем. Для перехвата «трофея» был набран значительный отряд наемников, привлечены сильные маги, способные переправить через реку сотню человек, и даже склонён к измене барон фон Тальк…
— Что?
— Что?!
— Что?!!
Три возгласа прозвучали одновременно.
— Лютеция пошла на нарушение Нееловского пакта?! — Витольд Кайер стиснул подлокотники кресла так, что побелели ногти.
— Ни один вассал Ура, Лютеции, Тортар-Эреба или Фронтира не смеет препятствовать ордену! Это измена всему человечеству! — Ад'Тар вскочил. — Да мы!.. Да я!..
Магистр поднял руку, призывая к тишине. Кайер замолчал, барабаня пальцами по резному дереву. Человек-медведь долго бурчал и дергал завязки церемониального плаща, словно они душили его, но, наконец успокоился.
— Обвинение барона фон Талька в нарушении Нееловского пакта, дарующего ордену неприкосновенность и неподвластность ни одному из смертных владык, — серьезное обвинение. Для этого нужны достаточные основания.
— Мессир, боюсь, я располагаю таковыми, — просто сказал Кастор.
…Паромщик пробовал каждую монету на зуб, взвешивал на ладони, ощупывал мозолистыми пальцами, проверяя, не обрезаны ли края. Кастор ди Тулл следил за ним с плохо скрытым раздражением. Из всех своих спутников он единственный сохранил достаточно сил для того, чтобы злиться. Девушка по имени Яна (если это действительно было ее имя) бессильно прижалась к широкой спине старшего экзекутора и, кажется, дремала. Брат Тайрик, повязка которого набухла от крови, еле держался в седле. Лицо его приобрело землистый оттенок, а глаза вряд ли что-то видели. Поэтому только ди Туллу и оставалось проявлять недовольство медлительностью паромщика.
Кастор поморщился, вспомнив, как близки они были к провалу. Сначала резня во время уничтожения шабаша; затем бегство через ночной лес; подозрительная деревня, коней в которой удалось купить, только угрожая пистолетом; затем — странные всадники, упорно преследовавшие маленький отряд на протяжении нескольких часов. Тело до сих пор ломило от бешеной скачки. Если бы не утренний туман, молочной пеленой опустившийся на землю, им вряд ли удалось бы избежать участи бедного брата Кловиса… да будут милостивы к нему небеса!
— Подгоняй паром, старый хрыч, — приказал ди Тулл, чувствуя, как саднит горло. — Подгоняй, или, клянусь всеми святыми, ты будешь считать деньги на дне реки!
Лицо паромщика на какой-то миг приобрело угодливое выражение, но затем разгладилось. К удивлению старшего экзекутора, паромщик приосанился:
— А вы не очень-то кулаками размахивайте, господин хороший! Вы тут кто? Как есть чужак, человек прохожий! А мы — местные, люди барона фон Талька, а он своих людей в обиду не дает! Верно я говорю?
Последняя фраза была адресована явно не ди Туллу. В словах паромщика звучало неприкрытое торжество, а взгляд устремился куда-то за спину экзекутора. Кастор оглянулся и обнаружил, что к переправе приближаются несколь ко всадников в коричневых и серых плащах. На плече у каждого отсвечивал какой-то символ, вышитый серебром, но что это за герб, издали было не определить. Полдюжины! Более чем достаточно. И времени на то, чтобы обратиться в бегство, уже не осталось. Не на измученном коне, несущем сразу двух всадников.
Выругавшись, Кастор потянулся к пистолету, но слова паромщика остановили его.
— Щас вам растолкуют, как задирать без причины честных людей. Энто разъезд нашего барона… Видите, как стигмы блестят? А второй всадник, что по правую руку, — брат мужа моей кузины! Смотрите, господин, как бы вам не пришлось извиняться за свои грубости!
Прежде чем развернуть коня, Кастор аккуратно взвел курок, вытянул пистолет из кобуры и опустил на луку седла. Хорошо, порох сухой: он перезарядил оружие на подъезде к парому.
Всадники приблизились. Паромщик торопливо заковылял им навстречу, стаскивая с головы шапку и кланяясь. Но ни старший разъезда, ни родственник не обратили на старика внимания. Взгляды их были прикованы к полумертвым от усталости экзекуторам… и к их «трофею».
Ди Тулл изготовился, предчувствуя недоброе.
— Доброе утро, господа! Мое имя Монтарон, — сказал старший разъезда — невысокий, плотный и кряжистый, как пенек, мужчина с изуродованной шрамом губой. — Я помощник мажордома Боуна и требую предъявить дорожные бумаги и свидетельства об уплате пошлины за право пребывания на землях нашего господина, высокочтимого барона Нерона фон Талька.
— Милостивые судари! — вдруг повысил голос, приплясывая, паромщик. — Милостивые судари, это я, я… прошу защиты!
— Заткнись, По! — прикрикнул «родственник».
Паромщик замолчал, разом скукожившись и став как будто меньше ростом. На лице его застыло выражение обиды.
— Бумаги, милорд! — потребовал Монтарон. — Иначе вам придется поехать с нами.
Демонстрируя серьезность намерений, помощник мажордома опустил руку на эфес шпаги.
Кастор медленным движением — под прицелом шести пар глаз — поднял свободную руку и распустил завязки плаща. Солнце ярко заиграло на символе ордена экзекуторов — Башне, пронзенной сверху тонким мечом, клинок которого изгибался, словно язык пламени.
— Я — Кастор ди Тулл, старший экзекутор ордена Очищающего Пламени. Я исполняю важную миссию и требую от вас участия и помощи. Мне нужны ваши кони и ваши шпаги, мессиры. Уверяю, барон фон Тальк получит соответствующее возмещение от ордена.
Девушка за спиной шевельнулась. Кастор почувствовал, как тонкие руки крепче обнимают его за талию. Убедилась, что экзекутор не собирается причинить ей вред? А может, наконец сообразила, кто увез ее с шабаша, и потому цеплялась за ди Тулла, точно за соломинку.
Вот только стрелять из-за такой хватки будет неудобно.
Монтарон переглянулся с родственником паромщика; в то же мгновение, уловив в этом обмене взглядами приговор, Кастор вскинул пистолет, целя в лицо помощника мажордома. Щелк! С опозданием взметнулись в ответ шесть пистолетов. Пальцы одновременно нажали на спуск, Яна вскрикнула…
Выстрелов не последовало. Все семь пистолетов дали осечку!
Челюсти людей фон Талька поползли вниз, но у ди Тулла не было времени удивляться. Коротко размахнувшись, он швырнул тяжелый, сейчас уже бесполезный пистолет в лицо Монтарона. Вонзил шпоры в бока коня. Животное отчаянно заржало, поднимаясь на дыбы. Девушка обхватила старшего экзекутора с неожиданной силой — Кастор даже задохнулся. На долгий миг конь застыл перед людьми фон Талька, молотя копытами по воздуху. Монтарон, прижимая к окровавленному лицу ладонь, что-то закричал. Щелкнули взводимые заново курки. Родственник паромщика, выхватив шпагу, попытался пырнуть жеребца в живот, но неожиданно сам полетел на землю, одной ногой запутавшись в стремени. Так позорно мог выпасть из седла только желторотый юнец.
К сожалению, брату Тайрику не повезло. Он успел обнажить меч, но полученная рана и двухдневное непрерывное напряжение — бой, резня, погоня — обессилили молодого экзекутора. Он не сумел отразить даже первый выпад, и узкое стальное жало рапиры вошло ему в горло.
Невероятным усилием ди Тулл развернул коня и погнал к обрыву, под которым, крутя водовороты, текла река, до ее поверхности было больше двадцати футов. Конь прыгнул. Вода с оглушительным плеском взметнулась в воздух, на какое-то время скрыв и животное, и седоков от преследователей. Пули зашлепали поверху, и чей-то выстрел угодил в жеребца.
Когда Кастор вынырнул, берег был затянут пороховой дымкой, оттуда неслись проклятия и отрывистые приказы…
— Ты выпутался из стремян, выплыл с мечом, в одежде? — недоверчиво спросил Роберт ад'Тар. — И девку с собой выволок?!
Кастор молча кивнул. Человек-медведь покрутил головой и уставился на старшего экзекутора так, словно видел его впервые.
— Я перерубил канат, удерживавший паром, и течение унесло нас прочь. Какое-то время люди фон Талька преследовали паром, двигаясь вдоль берега, но потеряли наш след на излучине.
— Это оно, — медленно сказал Кайер.
— Не думаю, — возразил магистр едва слышно. — Иначе мы имели бы живую богиню, а не измученную пленницу.
— Пленницу? — Ди Тулл посмотрел на главу ордена. Он хотел добавить что-то вроде «я полагал», но дисциплина взяла свое.
— Пленницу, — сказал магистр. — И очень опасную пленницу.
В следующее мгновение дверь распахнулась, впуская в покой звуки боя: лязг стали, грохот выстрелов, яростные вопли и команды.
— Измена! — закричал с порога рослый экзекутор, прижимая к груди рассеченную руку. — Эребцы перебили стражу! Все магические скрижали взломаны! Они врываются внутрь, и их целая армия!
Гранд-мастера вскочили на ноги, словно подброшенные пружинами. В руках ад'Тара как по волшебству появилась секира — жуткое, пугающее одним своим видом оружие, против которого шпаги кажутся жалкими прутиками. Витольд Кайер пошел к двери. Он держал в ладони четки из сандалового дерева, не менее грозное оружие — для мага, конечно. Четки представляли собой гроздь практически завершенных, уже обеспеченных жертвоприношениями, страшных по своей силе заклинаний. Для приведения в действие любого из них достаточно было произнести Слово власти. Кастор на мгновение прикрыл глаза, ошеломленный. И здесь враги! Сердце стучало, как барабан — тревожно и часто. Ди Тулл обнажил меч. Только магистр не шелохнулся.
— Как посмели! — ревел ад'Тар. — Нееловский пакт нерушим! Это невозможно!
— Это оно, — с ледяным спокойствием произнес Кайер. — Какие еще нужны доказательства? Невозможное становится возможным. В Башне — враги.
— Витольд и Роберт, возглавьте оборону. Если придется, обеспечьте отступление братьев через потайные ходы, — приказал магистр. — Кастор ди Тулл! — Старший экзекутор выпрямился. — Я приказываю тебе защищать пленницу. До последней возможности и невзирая ни на что! Если небо будет падать, ты должен его удержать. Но если она попадет в чужие руки… убей ее. Тогда у нас будет время для того, чтобы… У нас будет время… Иди!
Кастор кивнул и выбежал прочь.
За его спиной взревел человек-медведь. Сухой речитатив Кайера резал слух, взламывая печати на четках-заклинаниях. Проклятые южане еще пожалеют, что осмелились напасть на орден. Тем самым они объявили войну Уру, Блистательному и Проклятому, и Лютеции, не говоря уже о легких на подъем Мятежных князьях Фронтира.
А Башня устоит! Для того чтобы уничтожить орден, потребуется больше, чем армия!

Глава 1 ЛЮБОПЫТСТВО

Генри

…солнце.
— Ту-иииип! Ту-ииииип!
На редкость неприятный звук.
«Желающий в совершенстве овладеть искусством полководца…» 
— Твип!
Бокал с вином покачнулся. Я придержал его ладонью, затем перевернул страницу.
«…должен усвоить две вещи. Первая, наиважнейшая для разумного военачальника…» 
При такой погоде зажечь светильники я не позволил — дневной свет приятнее — и читал, сидя у окна. Трактат «О войне» великий Роланд Дюфайе, герцог Эмберли, написал в дурном расположении духа. Хлесткие выпады в адрес лютецианского Совета четырех; раздражение, с которым Эмберли упоминал своего главного противника — герцога Виктора Ульпина; едкая горечь примечаний. И в то же время — четкие и ясные теоретические выкладки, железная логика, отточенный и холодный разум. Отправив Эмберли в ссылку, Лютеция лишила себя великого полководца.
«…война — путь обмана». 
— ТВИ-ИП!
Поезд остановился, меня едва не выбросило из кресла. Бокал опрокинулся, вино залило белую скатерть. Проклятье!
Я вскочил. Кроваво-красное пятно росло на глазах. Нет уж, никакого больше сантагского вина…
Голоса. Крики…
Блеснуло. За окном пробежал человек в шлеме и с аркебузой в руках. За ним второй. Потом еще несколько.
— Что за…?
Я положил книгу на кресло. Накинул камзол поверх рубашки, но зашнуровывать не стал. К хаосу! Благородные дамы, если таковые обнаружатся в соседних вагонах (лучше бы, конечно, в моем, но — не повезло), простят мне нарушение приличий… Или не простят, что с благородными дамами тоже иногда случается. Впрочем, наплевать. Сейчас меня гораздо больше интересует, почему поезд остановился. Посреди чистого поля, ни деревеньки захудалой, ни станции какой завалящей…
Перевязь с пистолетом на плечо, шпагу на пояс, и — вперед, за объяснениями.
В коридоре мне навстречу шагнул человек, поклонился.
— Мессир граф?
— А, Берни, — сказал я. — Вас я и ищу.
— Всегда рад помочь, мессир граф.
Берни снял кожаный шлем с забралом из темного стекла. На мокром лбу осталась красная полоска. Серые глаза чуть-чуть слезятся. Берни, как проводнику «золотого» вагона, хотя бы шлем положен. Не представляю, что с глазами у проводников из дешевых вагонов.
— Жуткое солнце сегодня, Берни.
— Вы совершенно правы, мессир граф. Желаете знать, почему стоим?
— Желаю, Берни. Я видел солдат. Кажется, из охраны поезда. Что-то серьезное?
— Неизвестно, мессир граф. По вагонам передали: срочная остановка. Пока больше ничего.
— Это надолго? — спросил я без особой надежды. Если надолго, Лота меня убьет.
— Простите, мессир граф, не могу знать.
Я кивнул проводнику и прошел к выходу. Дверь отворилась легко и бесшумно, словно… зачарованная? Нет, никакой магии. По крайней мере, никаких заклятий на двери не чувствовалось.
Я спрыгнул на насыпь и зашагал вдоль состава.
Срочная остановка, говорите?
Неужели — засада? На гильдейский поезд? В котором, между прочим, господа маги вполне могут путешествовать — а это ведь не шутка! Порталы, как известно, колдовской талант не любят. Могут руки с ногами или, того хуже — некий прыщавый нос с известным местом перепутать. Поэтому господам магам одна дорога — Свинцовая тропа, по которой големы поезда тянут. От Ура до Лютеции за шесть дней — недорого, с полным комфортом. И руки-ноги на месте, что тоже приятно. С порталами по скорости не сравнить, но быстрее, чем лошадьми.
— Что случилось? — спросил кто-то. Я отмахнулся, не глядя.
Чем ближе к голове поезда, тем больше народу. Гвалт стоит… «Господин хороший! Скажите хоть вы…» Вагон номер четыре: грубо сколоченная деревянная коробка, окна — щели, какие-то узлы лежат на насыпи. Дородная селянка в чепчике смачно уплетает вареное яйцо, скорлупа на подоле.
— Erstellt euch! — раздается команда.
У следующего вагона толпа наблюдает за действиями стрелков. Как только поезд остановился, они пробежали мимо моего вагона — теперь я увидел их за работой. Солдат было пятеро, они выстроились в шеренгу и зарядили аркебузы. Серые рубахи с пятнами пота, рукава закатаны, штаны пришнурованы кое-как — вон у того, в помятом рокантоне, вообще свисают, выставляя на обозрение загорелую кожу. Но зато все стрелки — при оружии. На поясе у каждого короткая шпага, через плечо ружейная перевязь. Сошки воткнуты в землю, стволы аркебуз направлены в сторону ближайшей рощицы. До нее шагов триста — триста пятьдесят, причем триста — триста пятьдесят ровного поля, трава по щиколотку…
Трудно назвать это идеальным местом для засады. Для пехоты далеко, а всадников в роще укроется от силы десяток.
Или все-таки?… С местных вояк станется. Как писал великий Роланд Дюфайе, герцог Эмберли: «Война — путь обмана. Нападай на противника там, где он этого не ждет».
Шкипер. Лет тридцати, черная бородка с сединой. Берет сдвинут на затылок, смуглое лицо блестит от пота.
Перед ним — купцы, рыцари, дамы. Похоже, не один я такой любопытный.
— Господа, кхм… господа. Это всего лишь небольшая заминка. Легкое повреждение, кхм… дороги. Скоро поезд двинется в путь. Прошу разойтись по вагонам, господа, и не мешать ремонтной бригаде.
Шкипер говорит спокойно и немного устало, тоном привычного ко всему дорожного волка. Я пригляделся. На груди «волка» — цепь с гильдейским знаком. Свинцовое колесо с шестью спицами и серебряный прямоугольник, должный символизировать портал. Похоже, шкипер переживает не лучшие времена — свинец потускнел, серебро почти черное, а темно-коричневый камзол имеет весьма помятый вид. Впрочем, что мне до этого? Единственное, что меня сейчас волнует, — скорость поезда.
— Сколько займет починка? — спросил я.
Шкипер перевел взгляд на меня, оценил шпагу, пистолет, камзол нараспашку… И досадливо прищурился — от глаз разбежались морщинки:
— Мессир?
Вокруг зашумели: «Объясните же наконец!»
— С кем имею честь?
— Генри Уильямс, — сказал я. — Граф Тассел.
Ну и что, что имя не настоящее? Зато звучит хорошо, и проверить сложно. Кто знает, где находится этот Тассел? Я лично понятия не имею.
И шкипер, кажется, тоже. Взгляд у него сделался вынужденно доброжелательным, и даже улыбка появилась — фальшивая, как урский золотой, отчеканенный в Лютеции. Вроде и хочется перед графом прогнуться, да совесть вопит об ущемлении достоинства. Тяжело с таким характером жить — ни тесто, ни сталь, серединка на половинку.
— Мессир, позвольте мне выразить…
— Видите ли, уважаемый, — сказал я. Улыбка исчезла. — Вы тратите мое время. Я рассчитывал следующей ночью быть в Китаре, а к вечеру третьего дня — в Наоле… И я там буду. — Я выдержал паузу и продолжил: — Если, конечно, вы ничего не имеете против.
Шкипер поджал губы:
— Смею вас уверить, мессир…
— Меня не интересуют оправдания, шкип. Я хочу, чтобы вы четко и ясно объяснили, почему мы стоим — вместо того чтобы двигаться. По моему мнению, поезд может стоять то лько в двух случаях: когда он пуст или когда он прибыл по назначению. Первое отпадает. Второе… Я лично не вижу здесь станции. А вы?
— Но…
— Отвечайте на вопрос. Вы видите здесь станцию? Шкипер сник.
— Нет, мессир.
— Хорошо. Пожалуй, мы начинаем понимать друг друга. Следовательно, вы согласны, что ситуация необычная?
— Кхм… нет, мессир. Я бы так не выразился. Скорее…
Каков наглец!
— Что «скорее»?
— Раздражающая, мессир. Повреждение небольшое, но… кхм, не очень удачное. Извольте сами взглянуть. Вон там, у самых ног «топтуна»…
С виду голем-«топтун» — наспех сделанная заготовка человека. Творец поторопился.
Огромная глыба серовато-пористого камня, покрытая, как росписью, сеточкой трещин. Маленькие ручки сложены на груди. На руках — по три пальца, на ногах — по четыре. Небольшая голова, переходящая сразу в плечи. Лицо… Меня передернуло.
Все големы с клеймом Малиганов очень похожи. Несмотря на различия в строении тела, предназначении, материале, из которого голем сделан — камень, дерево или простая глина, — на лицах у них одно и то же выражение. Его трудно не узнать. Если у двухлетнего ребенка отнять игрушку, его лицо превратится в лицо голема. «Это моя лопатка. Дай!» Одна-единственная эмоция — но големы выглядят почти живыми. «Да-а-ай!»
Мне это никогда не нравилось.
Я обошел «топтуна» по широкой дуге. Шкипер подавил ухмылку. «Боимся големов-то, ваше сиятельство?» Даже если и так — не твое собачье дело. Страх перед подобными созданиями — вполне естественное чувство. Клянусь шестым Герцогом! У меня самого…
Я всегда считал: родители, дарящие любимому чаду игрушку-голема, имеют большие проблемы с головой. Еще бы мертвых младенцев дарили, честное слово. Вместо куклы. А что? Толковый некромант, заклинание от запаха и — готово. Тоже шевелится…
Бр-рр. Я дернул щекой. К черту воспоминания! — Вот, мессир граф, — сказал шкипер, указывая на плиту у самых ног голема. — Еле успели «топтуна» остановить, а то бы кувыркнулись с насыпи, как… кхм, очень просто бы кувыркнулись…
У ног голема я увидел рваную выбоину, похожую на укус какого-то диковинного животного. Она начиналась от края дорожного полотна и доходила почти до его середины.
— Кто это сделал?
— Мародеры, мессир. Они часто так делают. Поливают дорогу… кхм, святой водой и вырубают куски. Заклятье Выродков…
— Я дернул щекой.
— Выродков?
— Э-э, Малиганов, мессир граф. Простите! Заклятие Вы… Малиганов делает свинец очень прочным. «Топтун» ведь далеко не пушинка, как видите. А святая вода разрушает чары…
Шкипер помолчал и добавил:
— Потому я и говорю, мессир, — ситуация раздражающая. Потому что это постоянно.
Свинец на месте «укуса» покрылся серой пленкой. Там, куда святая вода не попала, заклятье сохранилось — металл был гладким и почти белым. В нем, как в зеркале, отражалось пылающее — два часа дня — солнце. В небе ни облачка. Я посмотрел вперед. Раскаленная полоса Свинцовой дороги тянулась к горизонту и исчезала у подножия гор. С такого расстояния горы выглядели совсем плоскими — просто неровно вырезанные бумажные силуэты…
Над дорогой зыбким маревом дрожал воздух.
Некоторые называют Свинцовую тропу «серебряными нитями, связующими прошлое и будущее». Поэтично? Пожалуй. Только, насколько я понимаю, ремонтники называют Свинчатку гораздо грубее: — Опять «вырвиглаз» чинить, ядрена корень, мать его перемать!
А вот, кажется, и они.
Мастер — маленький, суховатый, в строгом коричневом камзоле, трое дюжих подмастерьев — в желтых куртках с закатанными рукавами. Лица блестят от пота. Двое несут деревянный ящик, третий — закопченный котел. За ними мальчишка лет десяти, скрючившись, тащит бадью с какой-то темной массой. Глина?
Мастер кивнул мне, словно старому знакомому. Интересные они люди, эти ремонтники… Какая-то врожденная фамильярность.
— Мессир?
— Добрый день, мастер.
Через несколько минут работа началась. Развели огонь, поставили котел, мастер с помощником обмерили выбоину, что-то начали высчитывать на пальцах и спорить. Второй подмастерье замесил глину. Ясно, сделают форму, зальют свинцом, молотками заровняют…
— Потом еще заклятье накладывать, мессир граф, — с гордостью сообщил третий, вытирая волосатые пальцы тряпкой. — Мы не Выродки, но тоже кой-чего могем…
Ну, «кой-чего» многие могут. Уверен, каждый пятый в этом поезде балуется колдовством. Или — баловался по молодости лет.
— Часто такое бывает? — спросил я.
— Очень часто, мессир. Таких выщербин по всему пути до Наола — пальцев не хватит пересчитать, — сказал подмастерье. Уже не мальчик — мужчина, широкий, с рыжеватыми волосами. — Мы даже не останавливаемся, если повреждение не очень большое. А здесь… Чрево мессии! Вот чего не понимаю, мессир. Брали бы они себе свинец с краю, а на кой хаос в середку-то лезть? Ведь глупые люди…
— А на кой хаос свинец мародерам? — спросил я.
Ремонтник посмотрел на меня, как на идиота. Вмешался шкипер:
— Им нужны пули, мессир.
Как я сам не догадался?
Зона Фронтира постоянно находится в состоянии войны кого-то с кем-то. И за что-то. В основном — за свободу, как ни странно.
Мятежные княжества воюют за личную независимость, в которую порой изящно и непринужденно вписывается кусок-другой Наольских земель. Ур, Блистательный и Проклятый, борется за свободу Наольского герцогства. Лютеция занимается тем же самым. Мятежные князья принимают то одну сторону, то другую. Банды дезертиров и всевозможных наемников терроризируют местное население. Свинец воруют.
В общем, неразбериха полная.
Но официально — никакой войны нет. Хотя резня страшнейшая. Вспомнить хотя бы последнюю кампанию, в которой схлестнулись два военных гения: Виктор Ульпин и Роланд Дюфайе. Счет потерь шел на многие тысячи. И это одних людей. А сколько полегло мертвяков, вампиров и прочих магических созданий? Никто и не считал.
Последнее время, правда, здесь затишье. Но хаос видит, ненадолго.
Внезапно в стороне, у рощицы, мне почудилось движение. Я пригляделся. Вот, накаркал!
— Думаю, мессир граф, — сказал шкипер, и глаза у него слезились, хоть и не так сильно, как у рядовых «мокроглазых», — скоро… кхм… скоро все будет готово…
Я посмотрел на этого идиота. На его дурацкий берет, на камзол, потемневший под мышками. Потеешь, бедняга? Это еще цветочки.
Потом взял шкипера за плечо и развернул лицом к приближающейся опасности.
— Видите рощу, шкип? А всадников видите? Похоже, наша «срочная остановка» получила объяснение…
Из рощицы выскочили один, два… пятеро! всадников и галопом направились к поезду. Застучали копыта. Засада! Триста шагов, двести пятьдесят, двести… Кажется, никто еще ничего не понял. Ближайший всадник вскинул руку… грохот. Белый дым. Всадник проскочил облачко, оставив Дым позади. Свистнула пуля. Далеко в стороне, кажется. С такого аллюра попасть можно разве что случайно. Бах! Ба-бах! Остальные четверо выстрелили. Почему не отвечает охрана поезда?
Вжик, вжик. Пули!
Шкипер открыл рот. Закрыл. Пригнулся и бросился к голему.
Струсил?
Ремонтники оставили инструменты и побежали через насыпь — я успел увидеть только их коричнево-желтые спины. У выщербины, рядом с глиняной формой, остался ящик со свинцовыми брусками. Котел скатился с насыпи, огонь погас.
Хаос подери! Так я точно опоздаю.
— Ах! А-а-а…
У вагонов медленно, но неуклонно поднимается вой. Крик в толпе — это огонь, охвативший валежник. Толпа вспыхивает и разгорается — тем быстрее и жарче, чем больше в ней людей. Пока в этом вое еще можно различить отдельные голоса…
— Люди добрые! Спасайся кто может! Убивают!!!
— Вещи мои, вещи!
…но скоро они утонут в едином «а-а-а».
Идиоты.
У меня засосало под ложечкой. Ладони вспотели. Я обнажил шпагу, воткнул ее в землю и взялся за пистолет. Ничего. Я, когда напуган, стреляю лучше.
Вон тот, в шляпе с белым пером — будет первым.
Я плавно поднял руку… сейчас, сейчас, всадник окажется на мушке…
— Feuer! — прозвучала команда, неожиданно легко перекрыв вой толпы. Охрана поезда, ландскнехты, подпустила нападающих поближе и дала залп.
БА-БАХ!
…Если опоздаю — Лота вырвет мне ноги.
Грохнуло, строй ландскнехтов окутался дымом. Всадники дружно свернули, поскакали вдоль поезда. Приближаясь к голему. Ко мне. К рваной дыре, остановившей поезд. Все пятеро живы. Бывает, хаос меня побери! Я зарычал. Солдаты, оставшись позади нападавших, деловито перезаряжали аркебузы.
Я вновь прицелился, теперь уже в приближающего всадника. Давай, Белое Перо, я уже вижу твои глаза. Давай, маленький. Ближе. Еще ближе.
Надо будет перечитать письмо. Лота…
Я нажал на спуск. Выстрел!
Резкий запах пороха. Дым защипал глаза.
…И промах.
Тот, в шляпе с белым пером, продолжал скакать как ни в чем не бывало. С такого расстояния я видел его зубы, оскалившиеся в улыбке.
Или это гримаса ярости?
Проклятье! Я перекинул пистолет в левую руку — наподобие дубинки, правой выдернул из земли шпагу. Не слишком хорошая защита против конного бойца, но лучше, чем никакой. Зашипел сквозь зубы. Раскаленный ствол жег ладонь, но пистолет я не выпустил. Приличная длина, рукоять, утяжеленная свинцом, хороший баланс — для уличной драки в самый раз.
Как говаривал один мой знакомец из гильдии Ангелов…
«Не пора ли проломить кому-нибудь череп?»
Словно почувствовав перемену в моем настроении, Белое Перо пришпорил коня. Теперь уже сомнений не оставалось — ко мне. Остальные всадники проскачут шагов на тридцать дальше.
В руке моего противника блеснул пистолет.
— Держитесь, мессир граф! — крикнули сзади. Я вздрогнул. Эт-то еще кто такой заботливый? Первое побуждение — обернуться. Нельзя. Белое Перо меня на копыта намотает, пока я головой вертеть буду…
Выстрел. Темнота.
Ча-пппп-пп-пп, кни-ммм-ммм-мм.
Иги-и-ппп-ппппп.

Свет

Голос:
— Он весь в крови. Переворачивайте… осторожней! Ах ты…
Темнота пришла еще раз…

Глава 2 БОЛЬ

Паук

Наверное, я слишком много выпил. Или слишком устал, добираясь до Китара. Или излишне позволил себе расслабиться. А скорее — все вместе.
Так или иначе, но я прозевал момент, когда случился переход. 
Лицо женщины неуловимо изменилось, глаза потемнели, пальцы скрючились. И все же я успел. Она почти достала, куда целилась — до моих глаз, но в последний момент я отдернул голову, ударившись затылком о спинку кровати, и когти лишь пропахали по щекам, сдирая ленточки кожи. Потекла кровь, перед глазами заплясали огненные сполохи.
Второй бросок девушки я встретил мощным толчком в грудь. «Паучиха» слетела с кровати и покатилась по полу. Но тут же вскочила и, схватив одеяло, попыталась набросить его мне на голову.
Одеяло с шорохом опустилось на кровать. К тому времени я, разозленный собственной оплошностью, уже стоял на ногах, сжимая в руках подушку. Шлюха закружила вокруг меня, выставив перед собой когти. Нагая, гибкая и абсолютно безумная. Жажда убийства плескалась в помутневшем взоре, в уголках губ начали закипать пузырьки пены. И это жуткое шипение!
Хорошо еще, что, совершив переход,  они не начинают выделять яд.
Трудно поверить, что совсем недавно эта фурия, прилежно отрабатывая подо мной монеты, страстно выла, стонала и царапала мне спину ногтями.
Прежде я попытался бы заговорить с ней, остановить, образумить, вернуть к реальности, но теперь знал — пустая трата времени. У «паучих» так уж устроено: страсть и спаривание завершаются убийством и пожиранием самца. Природа сильнее разума.
Иногда, правда, самцу удается отбиться и бежать…
Она наконец выбрала момент и прыгнула. Неудачно. Я встретил ее ударом подушки. Зверюга отлетела в сторону в облаке перьев и пуха. Точно снег пошел. Комок перьев попал мне в глаза, и на мгновение я потерял девушку из виду.
Тварь выскочила справа, и когти вновь полоснули по моему лицу, сдирая кожу лохмотьями. Что-то стукнулось мне в челюсть: в последний момент я успел опустить подбородок и прикрыть свое горло… схватить за кадык, стиснуть его и хищно рвануть в сторону — откуда они знают, как проще всего убивать?
Я поймал «паучиху» за руку, крутанулся на пятках, вынудив обежать меня по дуге, и отпустил. Раскрученная, словно камень в праще, она со всего маху ударилась о стену. Оглушенная, девушка несколько ударов сердца простояла, цепляясь за грубо оструганные доски, потом всхлипнула и медленно сползла на пол. Перья кружились вокруг нее снежными хлопьями, и со стороны зрелище представлялось совершенно безумным — нагая женщина, растаявшая посреди метели. Впрочем, мне было не до зрелищ.
Не теряя времени, я шагнул к поверженной и принялся выкручивать ей руки. Обычно я делаю это пораньше: прежде чем случится переход.  Если вовремя упаковать женщину в узлы и убраться подальше, паучье проклятие оставит ее. Скорее всего, она даже не будет помнить, что произошло. А за неизбежный кавардак в комнате и за синяки на запястьях можно и доплатить. Таким образом, все остаются довольны.
Жаль только, сегодня вышло не как обычно.
Очнувшись, девушка завизжала и забилась, силясь вырваться из моей хватки. Говорят, у безумцев сил прибывает втрое против обычного. Не знаю, какого рода безумие овладевает женщинами, когда они превращаются в «паучих», но вряд ли менее сильный человек, чем я, удержал бы ее. Сжав пальцы лодочкой, я коротко ударил ей в солнечное сплетение. Раздалось шипение, будто прокололи надутый бычий пузырь, она затихла. Я завернул ей руки за спину и поволок к кровати, намереваясь разорвать покрывало на полосы и связать безумную покрепче. «Паучиха» сделала судорожный вдох и сипло задышала. Ниточка слюны, никак не желая оторваться от подбородка, свисала до пола.
Лицо саднило, я был жутко зол и едва сдерживался. Не хватало еще разорвать шлюху в клочья! Ей повезло, что я помнил, заставлял себя помнить — из нас двоих в этой комнате сейчас только я оставался человеком… хотя бы отчасти. Она же была просто самкой паука в человеческом обличье. Самкой, которая должна выполнить предписанное ей природой: убить и сожрать самца.
Я дотащил ее до кровати, еще недавно сотрясавшейся в такт нашим телам, бросил лицом вниз и уперся коленом в спину чуть выше поясницы — чтобы не дергалась. Затрещала раздираемая на лоскуты материя. Девица слабо завозилась, вновь обретая волю к жизни и — к убийству.
— Лежи спокойно, — зачем-то сказал я.
Естественно, она меня не услышала. Но это уже ничего не меняло.
Никто не умеет пеленать свои жертвы так ловко и быстро, как пауки. Я управился лучше, чем любой из них. Путы надежно стянули пленнице руки и ноги. Даже перевернуться на спину она бы не смогла.
Хоть что-то сегодня было сделано хорошо!
Остатками простыни я вытер с лица пот и кровь. Демоново отродье! Еще немного — и мои глаза сделались бы украшением ее коггей.
«Паучиха» повернула голову. Бешеные глаза с неестественно расширенными зрачками прожигали меня насквозь. Девушка открыла рот и зашипела.
«Надо бы сделать кляп, — подумал я, натягивая штаны, — а то…»
Да, это надо было сделать…
Безумный крик ввинтился в воздух. Крик, в котором не было ничего человеческого, только неизбывная ненависть, жажда крови и отчаяние. Пауки так кричат? Кричат ли они вообще?
Вот стерва! Сейчас весь бордель поднимет! Я прыгнул к девке и ладонью зажал ей рот.
Поздно. Вскоре послышался топот многих ног в коридоре и на лестнице. Неслись ругательства, кто-то кого-то звал, кто-то сыпал проклятьями, раздалось несколько испуганных женских возгласов, некий бас стал выяснять, что тут, к демонам, происходит?! И вот уже все это приближается к нашей убогой комнатушке.
Пистолет! Я потянулся было за оружием, но проклятая тварь вдруг исхитрилась вцепиться в мой большой палец с такой силой, что едва не перекусила его! Рывок стащил девушку на пол, кровь потекла по губам, но «паучиха» все равно не разжимала зубов.
В дверь уже били плечом, и хлипенький засов едва ли мог пережить несколько ударов.
Рыча от боли, я свободной рукой взял безумную за нижнюю челюсть, сдавил пальцами с двух сторон так, что хватка разжалась сама собой. Девица исходила пеной от бешенства. Я толкнул ее обратно на кровать, усилием воли подавив желание свернуть эту тонкую шею. Повернулся к своим вещам…
…и уставился в круглое дуло старомодного пистоля, уверенно целящего мне аккурат между глаз. По другую сторону пистолета находился здоровенный детина. Неровно остриженные русые волосы торчали во все стороны. На поясе у него висела небольшая дубинка, обтянутая кожей. Местный вышибала.
— Вот как, господин хороший? Портим, значит, чужой товар? — хрипло спросил детина.
Топот в коридоре усилился, за спиной вышибалы выросло несколько одинаковых рож — широких, краснощеких и довольно туповатых.
Вот и гвардия подоспела.
— Любим, значит, девиц бить и связанными потчевать? А платить за это, значит, не любим?
— Глянь, перья кругом! И одеяло разорвал! — встряла одна из рож. — Порча имучества! За такое дело надо этот, как его… штрах! Гони штрах, образина разрисованная!
Остальные радостно загудели, предвкушая развлечение и поживу. Оправдываться было бессмысленно. Во-первых, никто не поверит. А во-вторых, никто просто не станет слушать.
Я понимал, кого они видели перед собой — полуголого, татуированного с ног до головы варвара с серьгой в ухе; с волосами, заплетенными на килийский манер в толстую ко роткую косу. Бродяга, перекати-поле, которого, случись что, никто не станет искать. Такого можно безнаказанно избить — был бы повод (а можно и без него!), ограбить да еще сдать местному префекту, как разбойника, портящего чужое «имучество». Я сжал кулаки, прикидывая расстояние до своих вещей. Конечно, вышибал всего четверо, но огневая мощь обычно резко увеличивает шансы на победу. Тем более что у противников оружие имелось.
— Да убери громобой, Пека! — хлопнул вышибалу по плечу кто-то из-за спины. — Нечего стражу привлекать. И без того его разрисуем.
— Со всем старанием! — вставил требовавший «штраха». Не знаю зачем, но я сделал попытку остановить дальнейшее.
— Я заплачу.
— Ага… заплатишь, канешна! Куда тебе деться-то?
Здоровяки — каждый выше меня на голову и едва ли уже в плечах, шагнули через порог, и в комнате сразу стало тесно. В дверях толпились любопытные — клиенты борделя и их полуголые подружки. Еще бы, такое зрелище!
Двое вышибал поигрывали дубинками, остальные напоказ сжимали и разжимали внушительных размеров кулаки, украшенные рубцами, красноречиво говорившими о славном боевом прошлом их хозяев. А вот шрамов на рожах и телах у всей четверки было вдвое меньше против моего. Привыкли бить толпой и не получать отпора, ублюдки!
Сейчас это недоразумение будет исправлено.
Я прищурился, вбирая в себя пространство вокруг, опутывая его невидимой паутиной. Стеклянные нити, доступные лишь моему взору, прошили воздух, свили в нем узоры; узлами и причудливыми переплетениями обозначили точки, куда будут перемещаться мои мухи, куда они будут бить, куда отлетать и падать. Я соткал паутину схватки и предрешил ее исход задолго до того, как вышибалы разошлись в разные стороны (в точном соответствии со стеклянными узорами), готовясь броситься на меня с разных сторон, всем скопом.
Я — Паук, ткать — мое призвание. Ткать, ловить и уничтожать!
Я улыбнулся.
«Откликнись, раб! Твой Мастер призывает тебя!» 
Голос Творца прогремел с такой силой, что я вскрикнул и схватился за виски. Пальцы оплели голову, стиснули ее, казалось, череп разлетится на куски, не выдержав присутствия. Паутина боя дрогнула и растаяла, как дым. Девицы в дверном проеме замолчали. Детины недоуменно замерли и начали переглядываться.
«Откликнись, раб! Я ищу силы твоего Тотема!» 
В голосе Творца появилось раздражение. Боль выгнула меня дугой. В голову вкручивался раскаленный докрасна железный штопор, выжигая мысли, чувства, сознание. — Здесь! Я здесь! Я слышу тебя! — закричал я.
Связанная «паучиха» тоже ощутила присутствие Мастера Тотемов. Она завизжала и забилась. Веревки обдирали ей кожу на запястьях и лодыжках, но она продолжала кричать и дергаться.
— Не так громко! — простонал я.
— Помешанный, — с опаской сказал один из вышибал. — И она тоже.
— Не-а. За дураков нас держит.
«Пришло время еще раз использовать твой Тотем во славу и во имя Сагаразат-Каддоха. Ты должен…» 
— Вот ублюдок! — Пека, вышибала с пистолем, шагнул ко мне и, коротко замахнувшись, опустил дубинку.
В последний момент я успел — инстинкты не подвели — подставить под удар руку. Кость сухо хрустнула, вспышка боли на мгновение заглушила голос Творца, и рука плетью повисла вдоль тела.
Второй удар пришел сбоку — тяжеленный кулак врезал под ребра. Дыхание пресеклось, я упал на колени.
«Через три дня ты должен быть в…» 
Набирающий силу гнев Творца наполнял все мое существо болью. Не было силы терпеть, не было воли сопротивляться. Ни ему, ни им.
— Я не могу!
Меня прервали.
Удар башмаком в живот — что может быть лучше? Желудок сразу подскочил к горлу, рот наполнился рвотой. Я закашлялся и скорчился на полу. Скорее в силу привычки, нежели осознанно, подтянул ноги к подбородку, стараясь уберечь внутренности, и левой, еще послушной рукой закрыл голову.
Вовремя. Удары посыпались градом — частые, не особо умелые, зато от души. Если так будет продолжаться, меня просто превратят в кровавую отбивную.
«Ты смеешь мне перечить?! Мне, своему Мастеру?! Ты будешь наказан, раб!» 
Эта  боль многократно превосходила ту, что причиняли удары.
Вышибалы были слишком увлечены нехитрым развлечением, чтобы заметить, как оживает мой Тотем — моя сила и мое проклятие. Как широкие, в два пальца, полосы татуировки-паутины начинают двигаться по коже, сужаться, сжимаясь вокруг моего тела бронзовыми обручами, душа, стискивая ребра, грозя раздавить, а то и разрезать меня на части.
Больно, боги, как больно…
— Я не перечил! Я в бою! Меня убивают! — из последних сил закричал я.
Страшно было не умирать. Страшно было отдать наконец заложенную душу.
Рано или поздно это должно случиться, но лучше пусть будет поздно! Много позже!
— Вы ломаете собственное оружие!
Он услышал.
Тотем прекратил убийственное движение. Татуировка вновь стала просто татуировкой — черные полосы на коже, варварская причуда. Сознание прояснилось, и боль, вызываемая присутствием Мастера, исчезла.
Увы, теперь это не играло роли. Сопротивляться я уже не мог. Вышибалы сломали мне правую руку и несколько ребер — они впились в нутро, точно иззубренные кинжалы. Нос свернули набок, я захлебывался собственной кровью.
Они разделали меня. Схватка закончилась, не успев начаться. Паука просто раздавили. Теперь оставалось только сдохнуть, валяясь под ногами четверки тупоумных громил. Ноэто все же лучше, чем если бы Тотем…
— Стойте! Стойте, а то мы прибьем его!
Меня пнули еще несколько раз, но уже несильно — скорее для порядка.
— Значит, трупы в нашем благородном заведении на хрен никому не нужны, — рассудительно сказал Пека. — Господин префект и так на нас косо смотрит. Потому я думаю вот че. Вышвырнуть, значит, этого в канаву, и дело с концом.
— А энто все — штрах!
Главный защитник «имучества» уже копался в моих вещах.
— О! Глядите, какой кинжал! С письменами на клинке!
— Тащите его отсюда!
Меня подхватили под руки и поволокли. «Паучиха» билась на кровати и надрывно кричала — пока Пека не отвесил ей оплеуху.
Сломанные ребра горели огнем, но я стиснул зубы и молчал, не желая доставлять удовольствие ублюдкам сверх полученного. Когда волочившиеся по полу ноги запрыгали по ступенькам, в моем животе взорвался чугунный шар, начиненный ржавыми иглами и гвоздями. Я провалился в темноту. Но даже там боль оставалась — тупая, режущая, горячая…

Глава 3 ПОЛНОЧНЫЙ ЭКСПРЕСС

Генри 

Уто Атшеллер знал — Гильдия ошибок не прощает. Застрелить дворянина, причем такого, что за билет платит золотом и пытается этот поезд еще и защитить…
Шкипер — убийца пассажира? М-да.
Пистолет был тяжеленный — зато четыре ствола. Каретный пистоль, хаос подери! Шкипер держал оружие в руках и не мог поверить в случившееся. День не сложился. Карьера накрылась свинцовой плитой.
И что теперь делать?!
Шкипер перевел взгляд на свои руки, вспомнил о пистолете… уронил его на землю. Пошел вперед. Туда, где столпились люди.
— Живой? — раздавались голоса.
— Да брось. После такого не выживают.
— Кровищи-то…
Уто слегка пошатывало.
Лошадь — животное нервное, на живого человека вряд ли наступит, но — кто знает? После того как нелепый (случайный! глупейший!) выстрел свалил графа, она промчалась по упавшему. Если лошадь наступила… Впрочем, что сломанные ребра по сравнению с пулей в затылке? Ничего.
Мозги — это мозги. Их никакой благодатью заново не отрастишь.
«Я целился в мародера, — беззвучно сказал Уто. — Я целился… слышите, вы?!»
Солдаты успели дать еще два залпа. Напрасно. Всадники скрылись в роще. Преследовать их никто не решился. Перестреляют как куропаток, да еще и посмеются… Дурачье, куда лезете?!
Обидно.
Шкипер протиснулся сквозь строй любопытных. Наступил на чью-то ногу. Женщина открыла рот, но, поймав взгляд Уто, скандалить передумала. Правильное решение. Атшеллер сдерживался из последних сил.
Над лежавшим склонился толстяк Кенцаллоне. Цирюльник был свой, гильдейский, если что — постарается прикрыть, но… Толстяк суетился, отдавал приказы, темный кафтан обтягивал его дородное тело. Шкипер сделал еще шаг и заглянул цирюльнику через плечо.
Надменный он был, этот граф. Доигрался. Придется отправлять весточку родным. Так и так… преставился ваш любимый Генри… Под поезд попал.
Где, интересно, находится этот проклятый Тассел?
Шкипер заглянул — и сразу отошел, борясь с дурнотой. Граф выглядел плохо — насколько плохо может выглядеть человек, которому выстрелили в затылок. Пуля, выпущенная с расстояния в восемь шагов, — и в голову? Молодец, Уто. Идеальный выстрел. Даже допросить такой труп невозможно, не то что оживить. Родственникам заботы меньше, родственники будут довольны… Во сколько обойдутся услуги некроманта?
Сарказм не помогал.
Уто представил, о чем судачат сейчас в вагонах, — и ему стало еще хуже. А о чем еще?
— А шкипер-то у нас, оказывается, герой…
— Во-о-от такого гуся подстрелил.
— …зия, — сказал подошедший цирюльник.
Шкипер вскинул голову. Резко, словно пытался свернуть себе шею.
— Что вы сказали, господин Кенцаллоне?
— Максимум — контузия, — повторил цирюльник. Толстые щеки, карие глаза и четыре подбородка, не меньше.
— Что?!
— Я говорю, в рубашке граф родился. Или череп у него — дай бог всякому. Пуля срикошетила… Представляете, шкип? О затылочную кость. Чиркнула и дальше полетела. Кусок кожи сорвала — отсюда и кровища. Чудеса да и только! Вы, шкип, не расстраивайтесь. Гильдия, конечно, все это дело тщательно расследует… но я думаю, все будет хорошо. В конце концов, я графу жизнь спас, — закончил цирюльник невпопад.
— Контузия?
— Да-да, шкип. Я же говорю…
Шкипер в эту секунду готов был расцеловать болтливого толстяка во все четыре лоснящихся подбородка… Смачно. Крепко. От души. Да хоть в тридцать четыре подбородка…

Доставлено: 18 июля 1676 
Форма доставки: одержимость (временная) 
Ответственный лоа: Мгембе 
Мой милый Р.! 
Прошло уже четыре года с того дня, как мы виделись с тобой в последний раз. Не скажу, что наше расставание было теплым (а ты скажешь?), но ты сам виноват: разве можно злить женщину, упорствуя в мелочах? Мужчины! По велевайте в делах in grosse , мы и слова не скажем, а дела малые — in kleine  — оставьте слабому женскому разумению. Мужчина должен желать невозможного. Мы, женщины, простим мужчинам многое, — даже небрежение! — но только не скромность в мыслях. Как выразился однажды известный тебе Виктор, у мужчины должно быть «священное безумие замыслов». И никак иначе. 
Милый Р., пойми, всегдашняя твоя жажда справедливости — при всей ее драматичности — была и остается всего лишь жаждой справедливости для одного. А этого, увы, маловато для величия. Было бы лучше — для тебя и всех нас, — если бы эта жажда уступила место другой, не менее благородной страсти. Я говорю о долге перед семьей. Восстановить величие нашей семьи — вот истинное дело in grosse. И даже in grosse aus grossen. Мой храбрый Р., я уверена, на этом поприще ты обретешь то высокое звание, которого достоин. 
Элжерон говорит: время пришло. Согласись, милый Р., он редко ошибается. Даже ты, несмотря на твою нелюбовь по отношению к Э., должен это признать. 
Заклинаю, забудь обиды, что нанесла тебе семья и некоторые из наших с тобой родственников! Прошу, будь выше этого! 
Маран сказал, что теперь ты знаменитость. Правда ли это? Я не могу слепо полагаться на слова М.-тебе ведь известно, какое у него великолепное чувство юмора? Даже если это правда, ты достоин большего. Не изменяй заложенному в тебе величию! Умоляю. 
У меня все хорошо. Я вышла замуж и вполне счастлива. Не думай, что от нового мужа ты избавишь меня так же легко, как от прежнего. 
У Рэндома сейчас трудное время. У него режется талант, и Маран отвел его вниз. Сам знаешь, как это мучительно — да пошлет хаос мальчику сил! Я за него волнуюсь. Кстати, Рэндом — вылитая Ирэн, только глаза твои. 
Жду тебя в Наоле. С момента отправления этого письма и до моего отъезда пройдет ровно шесть дней и десять часов. Постарайся успеть. Возвращайся, Ри! 
С надеждой, 

Твоя Лота, баронесса Хантер

Р. S. Прости, но обстоятельства вынуждают меня воспользоваться таким способом доставки. Надеюсь, ты поймешь и не очень обидишься. 
Р. Р. S. И только попробуй, засранец, не приехать! 
Лота бы сказала: тщеславный зазнайка. Или того хуже: идиот. 
Потому что только идиоты выпрямляются в полный рост и ждут, когда их подстрелят. Я гордо торчал столбом между Белым Пером и шкипером с компанией. Еще и шпагой размахивал… 
Идиот. Зазнайка. 

«Держитесь, мессир!» — закричал шкипер. Он оказался лучше, чем я о нем думал. Шкипер сбегал за подмогой. Вернулся с аркебузой, солдатами из охраны поезда, тремя дворянами — они укрылись при первых выстрелах в служебном вагоне — и двумя слугами. Из оружия, кроме алебард — пара пистолетов, несколько шпаг, рапира и еще один пистолет. Зато так называемый «каретный». Тяжелый, как не всякая аркебуза, с четырьмя стволами…
И не очень точный.
Впрочем, об этом я узнал позже.
Чап-п-п-п-п-п, кним-м-м-м-м-м.
Иги-ип-п-п-п-п-п.
Куда-то бесшумно уплыла земля. Желто-зеленое сменилось голубым. Оно было чистым, ярким и глубоким. Очень ярким и очень глубоким. Сквозь стеклянный небосвод, казалось, просвечивают звезды.
— Загадай желание, дурачок, — сказали звезды голосом Лоты. — Не так уж часто ты нас видишь…
В следующий момент их закрыла тень.
Надо мной медленно проплывало конское брюхо. Ремень подпруги, стремя — почему-то я видел только правое. Черная подошва с налипшими раздавленными травинками, шляпки гвоздей запачканы зеленым соком. Проплешины в конской шкуре… бледные, свалявшаяся шерсть — там, где натер ремень. Я видел все детали — все сразу. Я видел все изъяны, но они не казались мне изъянами — скорее наоборот. Мгновение чистоты. В этот момент я мог бы объять взглядом весь мир — и принимал его весь, без остатка.
И еще я увидел лицо. Всадник смотрел на меня сверху. Долго-долго, почти вечность. Детали. Прищуренные глаза, впалые щеки… нос… усы… шрам… опять глаза… гла-гла-гла-глааз-зааа…
Я моргнул. Лицо казалось прозрачным. Сквозь конское брюхо просвечивали звезды…
Крашеное стекло.
Аа-ап!
Мгновение чистоты закончилось.
Пришла темнота.
Однажды, много лет назад, пришел Древоточец, чтобы отвести меня вниз.
Два дня перед этим у меня болела голова, я почти не спал и ничего не ел. Большую часть времени я лежал, уткнувшись лицом в подушку и обхватив руками затылок. Иногда меня тошнило, хотя желудок был пуст. Я сплевывал горькую желтую слизь и думал, что умру. Мне исполнилось тогда восемь лет.
Покои матери находились в Западном крыле — единственной части Логова, которая возвышалась над поверхностью земли. Когда много лет назад взрыв уничтожил твердыню клана, крыло чудом уцелело. Из шести башен осталась одна. В ней держали оборону остатки клана под предводительством Древоточца. Марана Древоточца, который стоял теперь у окна и смотрел на море. Над шумом прибоя метался чаячий крик.
— Вставай, мальчик, — сказал Маран.
Пока Маран оборонял Западное крыло, остальные уцелевшие укрылись в каменоломнях под Логовом. Там, куда меня собирались отвести.
— Пора.
Древоточец отвернулся от окна, посмотрел на меня. Солнечный свет падал ему на лицо. Изрытое оспинами, оно было серьезным. Вообще-то дядя редко бывает таким. Глядя на его обычную ухмылку, трудно поверить, что когда-то Маран несколько часов сдерживал атаки врагов. К тому времени почти весь клан был истреблен, команды противника зачищали развалины Логова (то есть добивали раненых), но такого яростного сопротивления они не ожидали. Маран доказал, что наша семья умеет драться.
Конечно, не один Маран доказал — но он был главным. Кузен Френсис говорит: «Врагов отогнали глупые шутки дяди». Кузен Френсис — дурак, хотя и старше меня на сто сорок два года. Шутки у дяди грубые, но смешные. А смех Марана напоминает звук, с которым буря ломает дерево.
Но я уже видел дядю серьезным. В тот день он пришел за Гэвином. Сегодня — за мной.
— Хорошо, дядя Маран, — сказал я сквозь туман. — Я сейчас встану, дядя Маран. Вот сейчас…
Комната передо мной раскачивалась. Белый густой туман казался морем, в котором комод и шкаф возвышались, как экзотические острова.
— Встал, дядя Маран.
Кенцаллоне хоть и был говорлив без меры, но дело знал. Графа перевязали, уложили в кровать и приставили сиделку. Благо размер комнаты в «золотом» вагоне позволяет даже эребского слона перевезти, если понадобится. Или Мятежного князя со свитой, что немногим слона лучше. По крайней мере, слон не станет ломиться к соседу глубокой ночью, требуя признать независимость государства площадью с деревенский амбар.
Да и гадит слон, в сущности, гораздо меньше…
Уто целый день просидел у ложа больного. Граф дышал тяжело, с отчетливым хрипом. В сознание не приходил. Атшеллер терпеливо ждал. Первоначальная ра дость — жив проклятый Тассел! — у шкипера прошла. Да, пока жив. И что?
А если сейчас умрет?
Остановится сердце. Засохшая кровь по жилам дойдет до мозга. Сломанное ребро проткнет легкое.
Или проклятый граф вообще не проснется. Что тогда?
Он понимал, что всецело зависит теперь от этого человека — который дергается в бреду, дышит с хрипом и выглядит, как сверток с отбивной.
Шкипер начинал графа ненавидеть. Отослав сиделку, он до темноты просидел рядом, ловя каждое движение больного. Ничего. Каждые полчаса приходил Кенцаллоне. Обтирал графа водой с уксусом, потом ставил свечи, рисовал пентаграммы на полу, что-то шептал. Ничего не происходило. Уто смотрел, как суетится толстяк (а с каждым разом тот суетился все меньше), и думал, что до настоящего мага-целителя этому болтуну — как пешком отсюда до Тортар-Эреба.
Кенцаллоне делал все что мог, но — как мало он мог!
Наступила ночь. Шкипер ждал, сам не зная чего. За окнами проплывали черные поля, мелькали огоньки деревень. Вагон мягко покачивался. Тихий перестук. Специальное заклинание заглушает грохот шагов голема. До Китара еще примерно сутки хода…
До Китара и тамошних Церквей.
«Давай же, держись! Осталось не так долго».
А потом граф сел на кровати. Открыл глаза. Воспаленные, с лопнувшими сосудами, левый — с черным сгустком запекшейся крови. Этот жуткий глаз смотрел на шкипера с холодной отрешенностью.
Уто замер, боясь пошевелиться.
Граф разлепил губы и заговорил…
Дядя повернулся. Короткое быстрое движение — в его ладони оказался глиняный человечек. У человечка были настоящие клыки (волчьи, найдены в одной из бесчисленных маминых шкатулок) и дурной характер. Человечек ворочался в ладони Марана и верещал. На удивление противно.
— Ты кто? — спросил дядя у человечка. Визг стал громче.
— Это Король-Дурман! — Я боялся, что Маран сожмет пальцы и раздавит глиняную фигурку. — Высший вампир, лорд-повелитель Армии Тьмы!
Король-Дурман был выкрашен в зеленый цвет. Правда, уже после оживления. Мне так не терпелось увидеть главу вампиров в бою, что я помчался к Гэвину, не доделав фигурку до конца. Поэтому краска легла неровно. Маленький голем не мог ни минуты усидеть спокойно. А еще пребольно кусался.
— Ох!
Маран потряс ладонью. На ней остались следы клыков — на удивление острых. Король-Дурман тем временем удирал через комнату, надеясь спрятаться в коробках с игрушками. Неплохая идея, оценил я. Попробуй найди его в этой куче.
Коротенькие крылья за спиной человечка бились в бешеном ритме. Летать он не мог (моя недоработка), но бег из-за крыльев получился дерганый.
«Скорее!» — мысленно подбадривал я короля.
Дядя поднял брови. Покосился на меня. Ухмыльнулся. Потом сделал движение ладонью…
Навстречу моему творению поднялся розовый тряпичный зайчик.
Длинные вялые уши, тупая морда — я всегда недолюбливал эту игрушку. Зайчик встал на задние лапы, словно был человеком. Черные глаза-пуговицы смотрели серьезно, даже с некоторым высокомерием. Зайчик почесал лапой нос. Повадками и позой ушастый напоминал кого-то очень знакомого…
— Так нечестно, дядя! — крикнул я. Маран усмехнулся. Король вампиров остановился перед преградой. Розовый гигант (раз в пять крупнее голема) смотрел на зеленого человечка с нехорошим выражением морды.
— Дурман, беги!
Зайчик ударил. Но за миг до того, как пухлая розовая лапа накрыла короля, тот отпрыгнул в сторону. Крылья отчаянно затрепетали… Удар!
И промах.
Король-Дурман заверещал.
— Вот везучий сукин сын! — сказал дядя.
Воистину было в дяде нечто завораживающее.
Маран не стеснялся плохих слов. Даже при нас, детях. И держался как старший, но без снисхождения — хотя называл «мальчиками» и «девочками». Впрочем, кузена Фрэнсиса он тоже называл «мальчик». Отчего авторитет Марана среди мальчишек клана поднялся совсем уж на заоблачную высоту.
— Хорошая работа, — сказал Маран. От похвалы у меня закружилась голова. — Кто сделал этого убийцу розовых зайчиков?
— Я.
— Сам? — Дядя внимательно посмотрел на меня. — А помогал кто?
Несколько мгновений я боролся с искушением. Я! Я один его сделал, дядя Маран!.. Меня хвалите!
— Гэвин, — признался я.
— Хорошая работа, — сказал дядя. — Вы молодцы.
В один прекрасный день у Гэвина заболела голова, он стонал и метался. Бредил каким-то белым туманом. Затем пришел Маран, чтобы увести брата вниз.
Гэвин вернулся через неделю, осунувшийся и повзрослевший.
До этого у него было круглое лицо, а на щеках, когда он улыбался, появлялись ямочки.
Гэвин перестал улыбаться. Никаких ямочек. Стал другим. Серьезным. Больше никаких игр. Разве что из вежливости. Никаких оживающих человечков. Теперь ему было чем заняться…
Теперь у него был Талант.
А потом голова заболела у меня. 
Граф открыл воспаленные глаза, посмотрел на шкипера.
— П-письмо, — сказал граф.
— Л-лота, — сказал граф.
— М-мост, — сказал граф.
И, кажется, сам этому удивился.
Я ощущал боль как расщелину. Мрачную и такую глубокую, что не видно дна. С двух сторон она окружена скалами. Над расщелиной горбится деревянный мост — старый и зыбкий. Казалось, ступи на него шаг — он будет стоять, ступи два — дерево заскрипит, но выдержит. И лишь когда тебе покажется, что мост пройден, остался один последний шаг и пропасть уже не страшна… В тот самый миг, когда мыслью ты уже там, рядом с черным корявым деревом, а тело — тело вот-вот догонит…
В тот самый миг мост рухнет.
Пропасть, над которой в белом тумане кружатся тени, пропасть боли и страха, жарких кошмаров и горячечного бреда, — она примет тебя.
И понесется навстречу.
Ты закричишь. И будешь кричать, падая. Будешь кричать, умоляя. Будешь кричать до тех пор, пока не проснешься утром…
В поту. На измятой постели.
С минуту граф изучал свое отражение. Чтобы не упасть, ему пришлось упереться ладонями в зеркальную поверхность. И все равно он с трудом держался на ногах. Графа била дрожь.
Уто ждал.
Раненый оторвал правую руку от зеркала и коснулся повязки. В глазах мелькнуло недоумение. На лбу бинты пожелтели от пота, а красное пятно на затылке он видеть не мог.
Шкипер прочистил горло.
Тассел повернул голову и посмотрел на Уто. Опять равнодушный глаз с черным пятном. Шкипер поежился.
— Мессир, граф, кхм… понимаете… ваша рана… лекарь не позволил…
Уто хотел добавить «велел лежать», но натолкнулся на взгляд раненого. Прикусил язык. Помолчали.
— М-мой с-сундук, — выговорил граф с усилием. Голос был хриплый, на лбу выступили жилы. — Ш-шев-велись.
— Встал, дядя Маран. Древоточец посмотрел на меня.
Потом что-то спросил. Слова доносились сквозь белый туман. Дяде придется говорить громче…
— Кто наши враги? — повторил Маран. Теперь я услышал.
Я молчал. В моей голове начался камнепад. Один маленький камешек вызвал целый поток. Теперь в расщелину летели огромные валуны. Затылок раскалывался.
— Мальчик! — снова позвал меня Древоточец. Без тени раздражения, — Вспомни, чему тебя учили.
— Враги…
— Просто назови их.
Я усилием воли отогнал туман:
— Наши враги, это… Морганы…
— Да, — сказал Маран.
— Морганы, — повторил я. — Красные тени. Треверсы. Мастера Тотемов. И самые главные — Слотеры.
— Правильно, — сказал дядя. — Еще один вопрос, мальчик, — и можем идти… Почему мы ненавидим Слотеров?
Я знаю. Я должен помнить! Если бы так не болела голова…
— Потому что… они…
— Мальчик, это простой вопрос. Успокойся. Сосредоточься. Ты знаешь ответ. Почему мы ненавидим Слотеров?
— Потому что враги… — Я вспомнил. Конечно! — Слотеры разрушили Джотту!
— Правильно, — сказал Маран. — Разрушили Камень-Сердце… — В голосе Марана была печаль, словно Джотта был дорогим ему человеком, а не каменной глыбой. — А теперь — самое интересное. Ты готов?
«Нет, — подумал я. — Оставьте меня в покое!»
— Приключения начинаются, — сказал дядя. Он снял с пояса и протянул мне серебряную фляжку. — Сделай три глотка. Это снимет боль.
— Это заклинание? — спросил я.
— Лучше. Это бренди.
Когда Уто вытащил сундук из шкафа и, повинуясь указаниям графа, открыл тяжелую крышку — что-то изменилось. У шкипера возникло ощущение, что кроме них с Тасселом в комнате есть кто-то еще…
Кто-то не слишком дружелюбный.
Граф, сидя на кровати, закутался в одеяло. Через томительную паузу он склонил голову — словно приветствуя старого знакомого… и ощущение исчезло. Уто перевел дыхание.
В сундуке была книга в обложке красного бархата. Были коробочки различной формы и склянки с жидкостями. Связка церковных свечей — черных и белых. Бутыль зеленого стекла, в таких обычно держат крепкую выпивку. Несмотря на жару, бутылка казалась запотевшей…
И еще там была высушенная крошечная голова в запаянной колбе.
Можно было догадаться, подумал Уто. Смутное время диктует свою моду. Аристократы увлекаются магией дикарских островов, а варвары носят шляпы…
Шкиперу вспомнился тот рыцарь из Лютеции, который путешествовал с целой бандой гейворийцев. Варвары были в фиолетовых камзолах и в шляпах, украшенных стигмами. Словно  цивилизованные люди! Если мартышек нарядить в человеческую одежду, они все равно останутся мартышками. Держались варвары нагло и вызывающе. Ладони вечно на рукоятях мечей. Еще бы! Лютецианец им многое позволял. Ублюдок.
И ехал дворянин, кажется, в этом же вагоне.
Уто огляделся. Верно. Только в соседней комнате. Она вроде бы сейчас пустует.
— Д-дай, — сказал Тассел.
Шкипер повиновался. Бутыль была холодной и очень тяжелой — словно вместо вина туда залили ртуть.
«У меня в поезде — колдун, — подумал Уто. — А я все хотел дотянуть до Китара…»
Тассел глотнул из запотевшей бутыли. Тут же выпитое полилось ему на грудь.
Попадая на кожу, темная жидкость превращалась в пар.
— Х-хаос п-по… п-по-ддери, — сказал граф. Губы у него дрожали. Заикался граф все сильнее.
«Всего лишь  контузия? — подумал Уто. — Всего лишь?»
— Как твоя голова? — спросил Маран через полчаса.
Я ответил: «Хорошо, дядя». Когда я открыл фляжку — пахнуло горячим металлом. Первый глоток обжег губы. Остальные — едва не сожгли горло. В желудке набух раскаленный шар. Я стонал и плакал.
А потом шар взорвался.
И мне стало лучше.
— В незнакомом месте, — учил Маран, поднимая фонарь повыше, — всегда держись левой стены.
В пятне тусклого света видна грубая кирпичная кладка. Фонарь масляный, самый простой, потому что другие здесь бесполезны. Как ни странно, подземелье Логова — одно из самых немагических мест Ура, Блистательного и Проклятого…
Вернее, здесь магия работает не так, как было задумано.
Слишком древнее святилище, объяснил Маран, когда мы начали спуск. Под Логовом еще до взрыва существовал целый подземный город. Веками здесь добывали камень для постройки верхнего замка. В получившихся катакомбах размещали лаборатории и склады ингредиентов.
А вслед за своими пробирками потянулись и маги.
Мы шли практически в полной темноте. Фонарь Маран взял скорее для моего спокойствия, чем для собственного удобства. Шел дядя размеренно, ориентировался уверенно. Потом вообще передал фонарь мне. Тот был тяжелым… но я почувствовал себя лучше.
Вот свернули за угол.
И увидели свет. Настоящий солнечный свет!
Я стоял ослепленный и обрадованный. В тот момент я даже не вспомнил, что мы с Мараном находимся глубоко под землей.
— Портальная Стрелка, — сказал Маран. — Только не вздумай залезть в одно из этих окон, мальчик.
— Почему?
Они выглядели так привлекательно.
— Ну, во-первых, ты умрешь, — сказал дядя. — Или превратишься в урода. Положим, задница на месте головы тебя не пугает… Пугает? — Дядя посмотрел на меня, усмехнулся. — Смотри-ка. Во-вторых, даже уроду не стоит падать с такой высоты.
— Высоты?
— Подойди и увидишь, мальчик. Да… если попробуешь сунуть руку — не проси ее потом тебе приделать.
За первым окном — высоким, арочной формы — был день. Ясное небо и легкие прозрачные облака. Никакой земли не видно. Только шпили каких-то башен. Вот если бы взобраться повыше… Но как? Помня слова дяди, я опасался даже прикоснуться к позеленевшей бронзовой решетке. Глаза болели от яркого света.
Подошел Маран, посмотрел, хмыкнул. И не успел я опомниться, как оказался у него на плечах.
Теперь я увидел землю. Словно окно было в высокой башне — я смотрел сверху на площадь большого города. Площадь жила, клокотала и двигалась. Беззвучно кричали разносчики газет и уличные торговцы. Проехал големобиль — герба не рассмотреть, но, наверное, это спешил по своим делам кто-то очень важный. Шли люди. Из-за угла появилась карета, кучер в круглой шляпе…
Появились два стражника в синих камзолах, с алебардами в руках. Потом я посмотрел выше и увидел вдали темный замок, над которым плясали черные молнии. Стоп. Это же… обиталище Слотеров?!
— Ты видишь Ур, Блистательный и Проклятый, — сказал дядя. — Полуденное окно выходит на Мясничную площадь. В этом окне всегда день и всегда двенадцать часов. Но только для того, кто смотрит. Даже когда в Уре ночь — здесь все освещено полуденным солнцем. А вот людей ночью нет, если не считать случайных прохожих… Смешно, мальчик. Вор крадется в темноте — а здесь его видишь как на ладони.
— А другое окно? Маран хмыкнул.
— Рассветное окно. Бесполезное! В Полуденное хоть можно шпионить за кем-нибудь. А в том… — Он махнул рукой, — Никто не знает, куда оно ведет.
И он со мной на плечах подошел к Рассветному. Оно было ниже и проще. Проем четырехугольной формы, без всяких украшений. Выложен красным кирпичом — потемневшим и растрескавшимся от времени.
— Окна — древнейшие порталы из существующих в Уре, — объяснял маг. — В мое время их было больше… Давай, мальчик, смотри, и пойдем дальше.
Логово столетиями достраивалось и расширялось. А потом, в один прекрасный момент, взрыв уничтожил верхний замок, а на месте подземной части образовалась гигантская воронка. Уцелела старая часть катакомб и Западное крыло.
В портальной Стрелке осталось два окна из двадцати восьми.
В одном из них был залитый солнцем Ур, Блистательный и Проклятый, — город колдунов и некромантов, город, в котором Древняя кровь чувствовала себя как дома.
В другом окне был виден морской берег в неведомой стране… И самый ошеломительный рассвет в моей жизни.
— Ч-что сслу-ч-чилось? — спросил граф.
«Вот оно», — подумал Уто. Неприятно засосало под ложечкой. Шкипер взял стул, поставил рядом с кроватью. Сел, перевел дыхание и — начал рассказывать. Граф слушал. Губы у него дрожали. Тассел, кажется, этого даже не замечал.
Шкипер закончил рассказ. Посмотрел на графа. Тот молчал. Затем поднял руку и коснулся повязки. Принялся ее разматывать.
— В-вон! — сказал Тассел, не глядя на шкипера.
Уто встал и подумал: «Тассел, ты такой же ублюдок, как все аристократы… но, в отличие от остальных, ты имеешь на это право».
Рассвет на морском берегу в неведомой стране. Рассвет, словно нарисованный на дощечке вишневого дерева и покрытый лаком… Волны набегали на берег и откатывались назад, слизывая песок — расслабленно, в томительной истоме. «Не очень ш-ш-ш и хотелось, — говорили они, — В другой ш-ш-ш раз». Море в свете зари казалось черным и густым, как сантагское вино.
У самой кромки прибоя, на возвышенности, торчало сухое дерево, похожее на рыболовный крючок.
— Пошли, мальчик, — сказал дядя. — Потом насмотришься.
— Чертог тысячи голосов, — сказал Маран, понизив голос. Но все равно казалось, что кто-то повторяет сказанное — только громким шепотом. В темных углах затаились тени и — дразнятся:
Тысячи, тысячи, тысячи, тысячи… 
Голосов, голосов, сов, сов, голо, сов, совголосов… 
Повторяли мужские и женские голоса. Голоса детей. Старчески дребезжащие. С иноземным акцентом. Шепелявые. С присвистом. С чудовищным шипением, словно гортань, породившая эти звуки, не была человеческой. С рычанием. С яростью. С болью. С ненавистью. Голоса, в которых звучала смертная тоска умирающего…
…С-О-О-ОВ! 
Добавился еще один голос. Был он настолько низок и раскатист, что, казалось, от него вибрируют кости. Звук идет из земли. Входит через пятки, темной широкой волной поднимается от ног к голове. Накрывает. И — странное дело — я почувствовал себя лучше. Расщелина в затылке не стала меньше — но словно отдалилась, накрытая приливом.
Я судорожно вздохнул.
— Почему мы ненавидим Слотеров? — спросил Маран.
…слотеров, слотеров, слоте… 
— Потому что они разрушили Камень-Сердце, — ответил я уверенно. Не так уж давно я это повторял.
— Правильно. Но… не совсем так. Чей голос, как думаешь, ты слышал?
Низкий и такой раскатистый, что, кажется, вибрируют кости…
— Это был голос Джотты.
— Но Джотта умер! — Я еще не понимал. Маран усмехнулся:
— А остальные голоса, по-твоему, принадлежат живым?… Да, мальчик, да. В этом Чертоге эхо отвечает голосами мертвых. Поэтому его еще называют Чертогом тысячи ответов.
…ответов, ответов, отве… ответов…  …ВЕТ-О-ОВ!
— Джотта — Камень-Сердце — сосредоточие силы нашего клана, — продолжал Маран. — Всего нашего опыта. Когда-то Джотта был простым охранным камнем. Шли столе тия, он собирал голоса и воспоминания — и превратился в самостоятельную личность… А потом Джотта умер. Взорвался. Как взорвались и умерли Камни Морганов и Треверсов. Слотеры что-то сделали — я не знаю что. Но это уничтожило Камни. Мы, оставшиеся в живых, собрали осколки Джотты вместе. Так возник Чертог тысячи голосов.
— Но при чем тут я?
…ты, ты, ты, тытыты, ты…  ТЫ-Ы!
— В каждом из нас живет Талант, — сказал Маран, — Первородная связь Древней крови с хаосом. И наступает момент, когда Талант начинает прорезаться. Это больно, тяжело и опасно. У тебя болит голова, мальчик? Перед глазами все плывет?
Когда был жив Джотта, Талант проявлялся в детях с самого рождения… По чуть-чуть. По капельке хаос просачивался в ребенка — и овладение Талантом шло легко и естественно. Я родился с Талантом, мальчик. Все Слотеры до сих пор рождаются с Талантом. Кэр-Кадазанг, их Камень-Сердце, помогает в этом…
А нам помогает мертвый Джотта — когда пуповина, тянущаяся к хаосу, разбухает и ноет, как больной зуб. То есть мы все делаем сами.
Потом вам, молодому поколению, придется долго учиться, чтобы ваши Таланты развились в полную силу…
— Может, пойдем дальше? — спросил я с надеждой.
— Мы уже пришли, мальчик.
Я съежился. Маран смотрел на меня в упор. В зеленоватом свете его лицо казалось зловещим.
— Когда ты выйдешь отсюда — ты будешь что-то значить на весах клана, — сказал Маран. — Или не будешь… Или вообще не выйдешь — существует и такая возможность… Давай, мальчик! Твой брат недавно обрел Талант. Теперь твоя очередь.
Гэвин. Скучный серьезный Гэвин, который не играет больше в оживление игрушек?
И я никогда больше не увижу Короля-Дурмана? Буду смотреть на зеленого человечка — и мне будет все равно: побьет он или нет Повелителя Ужасов, которого сделал Фер?
Это и значит — обрести Талант? Не хочу.
— Не хочу, — сказал я шепотом.
…хочу, хочу, не хочу, надо, надо, мальчик ришье, мальчик, надо… 
Я  ждал темной широкой волны, которая собьет меня с ног — но Джотта молчал. Расколотое и уничтоженное, но все еще живое, сердце клана отказывалось отвечать.
Я ждал.
Маран молчал.
И тогда я набрал в грудь воздуха и закричал:
— Не нужен мне этот проклятый талант! НЕ НУЖЕН!
По катакомбам прокатилось эхо. Сотни голосов ответили мне:
Нужен, нужен, ну ну ну… жен, жен… 
А Маран смотрел на меня, и было в его глазах… сожаление? насмешка?
Понимание.

Глава 4 КИТАР

Паук

— Рино, посмотри! Какой ужас! Он весь в змеях! — Женский голос спицей вонзился в уши.
— Это ритуальные рисунки южных варваров, — пояснил другой голос, мужской и низкий. — Они делаются особой краской на коже, и стереть их никак невозможно. Никак! И потом, дорогая, это не змеи. Больше похоже на паутину.
Я с трудом разлепил один глаз (другой заплыл слишком сильно) и посмотрел на говоривших.
Это была благообразная парочка: суховатая девица и держащий ее под руку усач со шпагой. Женщина — наверняка дочь какого-нибудь провинциального дворянина, который уже отчаялся выдать «деточку» замуж. Оно и понятно, при ее внешности — одна надежда на приданое. Судя же по тому, как женщина одета, о богатом приданом можно забыть.
Простые горожанки иной раз щеголяют в более роскошных нарядах.
Мужчина — из той же «оперы», только его дела идут, кажется, еще хуже. Камзол ветхий, кружева оборваны, плюмаж на шляпе — одно название. Даже непременный знак благородного происхождения — золотая цепь, кажется какой-то жидкой. Этот ободранный кот, из всех достоинств которого усы наиболее примечательны, уже не помышляет о выгодной женитьбе. Каждый день кусок хлеба и стакан вина — ему вполне достаточно.
В общем, понятно. Китар, провинция, глухомань.
Все эти детали было не так-то легко разглядеть одним глазом, к тому же из сточной канавы, куда меня сбросили сволочи из борделя, но до того, как стать Пауком, я был кем-то еще… кем-то, кто хорошо умел оценивать свои жертвы.

Жертвы?

Я был гол, ранен, у меня не было ни оружия, ни денег. Зато у воркующей парочки кое-что имелось. И я не испытал ни малейшего смущения при мысли о том, что это можно отнять. Уже стемнело, вокруг — ни души. Очень удобно. Проблема заключалась лишь в том, что справиться со мной было легче, чем с ребенком.
— О, Рино! Он жив! Он смотрит на нас? Пойдем, пойдем отсюда скорее! Сейчас этот варвар начнет молить о помощи. Ты же знаешь, мое бедное сердце этого не выдержит!
— Не волнуйся, дорогая, его так отделали, что…
Я попытался встать. Тело отчаянно протестовало, мышцы стонали, нутро горело, но я стиснул зубы. Я встану. Пауки удивительно живучи.
На левой руке два пальца были сломаны, но именно ею я взялся за кстати подвернувшийся камень. Правая ведь вообще не слушалась.
— Видишь, как он смотрит? У него недобрый взгляд, Рино! — Женщина потянула кавалера за собой.
Тот нарочно уперся.
— Сдается мне, варвар получил недостаточно полный урок хороших манер. Но это всегда можно исправить.
Дворянин театральным жестом потянул шпагу из ножен… даже оружие у него было никудышное…
Камень ударил усача точно в лоб, прервав движение в тот момент, когда клинок покинул ножны наполовину. Кавалер округлил глаза, потом губы, словно собираясь протянуть удивленное: «о-о-о?», затем повалился, едва не утянув с собой даму. Женщина закричала и бросилась прочь, путаясь в юбках. Второго камня у меня не было, а жаль. Сейчас эта горластая дворяночка поднимет на ноги всю городскую стражу!
Я кое-как вылез из канавы, подобрался к своей жертве. На лбу у бедолаги — огромный кровоподтек, но жилка на шее бьется. Это хорошо. Не люблю убивать, пока меня не вынудят.
Раздевать бесчувственное тело искалеченной рукой, к тому же левой — самое трудное дело, какое только можно себе представить. И все же я справился. Правда, за это время меня раз пятнадцать должна была повязать городская страна мое счастье, Китар — маленький провинциальный город, с десятком вечно пьяных стражников на всю округу. Если бы не Свинцовая тропа, по которой монотонно тянут поезда исполинские големы, Китар, скорее всего, остался бы обычной деревней. А так — город: станция, бордель, две церкви. Все как положено.
Церковь! Одна эта мысль придала мне сил. Собрав волю в кулак, я пошел. Черная церковь находится рядом со станцией. Главное, дойти, не свалиться где-нибудь. Если бы не Тотем, взявший на себя часть боли и надежно закрепивший сломанные кости, я, скорее всего, умер бы по дороге. Но Тотем помогал, и я брел, тащился, плелся, едва сдерживая стоны. При каждом шаге невидимые иззубренные лезвия проворачивались у меня в животе. Каждый вдох пронзал легкие железной «кошкой». Должно быть, именно так чувствуют себя грешники в аду, когда их перетаскивают из котла в котел на раскаленных крючьях.
Не пройдя и половины пути, я истратил весь запас ругательств и проклятий, известных… кому же известных? Кем был тот, кто стал Пауком?
Неважно. Это уже давно неважно.
Наверное, висельник бредет к эшафоту быстрее, чем брел я. И все же цель приближалась.
До Черной церкви я добрался в полуобморочном состоянии. К этому времени дворянка должна была поставить на уши всю городскую стражу, но, видно, на мое счастье, сегодня стражи были не просто пьяны, а пьяны просто удивительно. Иначе что им стоило прочесать город и схватить едва ковыляющего, перемазанного кровью «варвара» в лопнувшем на спине камзоле?
Впрочем, повезло мне не только со стражей. Чистым везением было и то, что громилы из борделя отволокли меня достаточно далеко, чтобы паучьи инстинкты оставили шлюху. В противном случае она нашла бы меня и разорвала бы горло.
А может, инстинкт и не оставил «паучиху». Может быть, ее просто побоялись развязать. В любом случае мне повезло — очнулся раньше, чем они на это решились.
Черная церковь нависла над улицей огромным уродливым пауком. Подойдя ближе, я почувствовал наше родство, и на какое-то мгновение мне стало легче.
Перед храмом Тьмы и Первородного Зла был небольшой загон для скота и птицы, рядом примостилась лавка торговца. Кровавые жертвоприношения… куда без них?
Мало что известно о тех временах, когда люди отказались от тотальной войны с темными силами и согласились на сосуществование. Это было на заре времен — ни дат, ни имен тех, кто был в числе первых, заключивших договор. Только смутные предания… Впрочем, кому есть дело до преданий?
Главное, что это полезно.
Черные церкви — зло одомашненное, приспособленное к нуждам и потребностям смертных. Зло не хаотичное, но упорядоченное, собранное в конкретных местах. Зло, принимающее добровольцев и довольствующееся этим… по крайней мере, так кажется на первый взгляд.
Так проще всем. Даже аду — души с тех пор обходятся гораздо дешевле. И все по закону, все в рамках человеческих правил. Существует официальный свод цен на услуги. Единственно, запрещено приносить в жертву создания, наделенные разумом и душой. Преступившего это правило ждет суровая кара, по сравнению с которой сжигание на медленном огне — просто небольшой ожог.
И все идет своим чередом. Кто-то в обмен на собственную душу проклинает соседа, другой отворяет себе вены, призывая Герцогов ада отомстить за поруганную честь дочери, третий режет горло жертвенному быку, устраивая выкидыш жене давнего недруга. У каждого свои мотивы и свои причины. Кажется, это все-таки лучше, чем вторжение орды демонических тварей из потустороннего мира. Или нет?
При жизни Зло оказывает услуги, после смерти — забирает душу. Все честно и справедливо. В наш мир нельзя впустить больше Зла и Тьмы, чем ты стоишь. А преисподняя уже собрала такой урожай, что цены существенно упали. Конечно, кое-что осталось неизменным — душа праведника, безусловно, стократ дороже души грешника, но праведники-то и не идут добровольцами.
Впрочем, дело не в этом. Просто все знают — Тьма всегда в выигрыше. Она все равно возьмет больше, чем даст. Поэтому в Черные церкви идут либо те, кому терять нечего (увы, многие вскоре понимают, как сильно заблуждались), либо те, кто уже впустил в душу отблески адского пламени.
Кроме того, на другой чаше весов находится Строгая Церковь и Божественное вмешательство. Равновесие, чтоб его!.. Тот, кем я был до того, как стать Пауком, не особо тяготел к философии, но он разделял черное и белое и старался по мере возможности быть на светлой стороне. Для Паука все стало гораздо проще. Он просто смешал краски. Мир Паука — серый, хотя и в нем нашлось место глубоким и мрачным теням.
— Мессир, могу я предложить вам этих… э… чудесных черных цыплят. — Торговец на глаз оценил мой достаток и предложил самый никчемный товар. — Их кровь умилостивит духов!
— Агнец! — сказал я хрипло, — Мне нужен агнец. Белый. Без единого пятнышка. Еще сосущий мать.
— Э… могу я посмотреть на деньги?
Я снял золотую цепь (усач, должно быть, до сих пор в беспамятстве) и бросил торговцу.
— Твое!
— Хм,…- покрутил головой толстяк.
Дворянин, добровольно расстающийся со знаком своего благородного происхождения? Небывалый случай!
Впрочем, босые и татуированные дворяне, наверное, случай куда более небывалый. Но золото не имеет запаха. У него другое свойство — липнуть к рукам.
— Весьма щедрая плата, мессир! Так платят короли! Могу я предложить еще что-нибудь? Есть свежая кровь девственницы. Никакого насилия, все по уговору! За четверть пинты я возьму…
— На алтарь! — приказал я. — Где твои подручные? Пусть тащат его на алтарь.
Не оборачиваясь, я захромал к храму. Прислужник у входа — плечистый горбун с лицом идиота — услужливо распахнул дверь. Даже сломанный нос не помешал мне почувствовать исходящую от него вонь трупного разложения. Зомби. Похоже, у Черной Церкви в Китаре дела идут совсем плохо, если она не может позволить себе даже живого привратника.
Внутри было мрачно, сыро и душно. И снова запахи оказались достаточно сильными, и я смог их учуять — несло серой, гнилью, горелым мясом. В воздухе витали эманации боли, страдания, животной одержимости и низменных страстей. Толстые свечи на шестирогих подсвечниках сильно чадили. Это, конечно, не был чистый трупный воск, но без него не обошлось.
Ко мне подошли двое в черных одеждах. Под капюшонами виднелись традиционные для Черной Церкви символы — треснувшие серебряные пентаграммы. Странно, что металл, губительный для Тьмы, так привлекает ее служителей. В лучах пентаграммы заключены простые мистические знаки, складывающиеся в шестой символ — одновременно заклинание и одно из Неназываемых Имен.
— Что привело тебя к нам, брат мой? — Голос, донесшийся из-под капюшона, был ровным и холодным.
Ни участия, ни радости, ни желания помочь — исключительно деловые отношения.
— Поиск удовольствий? Желание утолить ненависть? Терзающая душу тоска? Страх, может быть?
— Исцеление плоти! Черная благодать! — выдохнул я.
— О да. Ты страдаешь, брат мой. Тьма не приветствует муки, которые испытывает смертный. Он достоин наслаждения и земных благ, боль же и страдания — удел зверей. Наша Церковь готова помочь тебе… но Герцоги ада не откликнутся на одни только мольбы. Нужна жертва.
Двери скрипнули, и внутрь настороженно вошел подручный торговца — невысокий, хлипкого вида паренек, держащий на руках белого ягненка.
— Твоя жертва радует глаз. А кровь ее будет радовать духов Тьмы. Кому из идолов ты поклоняешься, брат мой?
— Это неважно. Любое из имен — лишь отзвук настоящего Имени. Мне нужна Черная благодать! И быстрее!
Фигура в черном молча направилась вглубь церкви. Следом пошел я. За мной — мальчишка с дрожащим ягненком. Алтарь был накрыт блестящей алой тканью.
— Клади! — приказал я.
Служитель протянул жертвенный нож — с выщербленным лезвием из позеленевшей от времени бронзы. Нож походил на коготь исполинского зверя. Я неуклюже принял его, зажал как мог уцелевшими пальцами и поднял над слабо барахтающимся ягненком.
Парнишка не сводил глаз с искривленного лезвия, готовый отпрыгнуть в любое мгновение. Наверняка ему случалось присутствовать и при человеческих жертвоприношениях. Закон законом, а демонов трудно удовлетворить одной лишь овечьей или бычьей кровью. Тем более что Черная Церковь принесение в жертву «белого козлика» только приветствует и никаким префектам, естественно, не докладывается. По закону — казнят тех, по чьему желанию человеческая жертва приносилась, и тех, кто непосредственно умерщвлял. Служители Церкви наказанию не подлежат. Они — под особым покровительством.
— …и одари меня Черной благодатью; верни силу рукам и ногам моим, дабы мог я воздать тебе; исцели мои хвори и Раны, дабы мог я умножить число их, твоей милостью неся смерть и увечье… — нараспев гнусавил служитель, и я повторял за ним слово в слово.
Черная благодать исцеляет тело, но обрекает душу на веч ные муки. Но мне было наплевать. Однажды заложив душу Мастерам Сагаразад-Каддаха, я привык использовать ее как разменную монету. Кому она достанется в конечном итоге… кто знает? Думать об этом было страшно, поэтому я и не думал.
Вслед за служителем назвав имя шестого Герцога ада, я опустил нож, попытавшись при этом задеть и руку мальчишки. Человеческая кровь, даже если ее мало, лишней не будет. Но гаденыш был начеку и ловко отпрыгнул в сторону. Не дожидаясь окончания ритуала, он выбежал прочь из храма.
Разумно. Зачем искушать судьбу?
Лезвие легко перерезало горло, ягненок задрыгал ножками. Кровь лилась на алое, но на ткани не оставалось и пятнышка. Вся кровь до капли уходила в материю и исчезала без следа. Агнец наконец затих.
Жертва принесена.
Я замер, ожидая ответа. Время тянулось медленно и тягуче, будто смола. Тьма может и отказать в благословении, тем более что душу я продаю не в первый раз.
Сердце отбивало удар за ударом, ничего не происходило, только боль продолжала терзать тело. Кружилась голова, перед глазами прыгали пятна.
— Увы, Герцоги не видят в тебе достоинств, позволяющих заплатить за Черную благодать, брат мой, — развел руками служитель.
И осекся.
Сначала было липкое прикосновение к спине. Потом огненный столп, в который на мгновение превратился мой хребет. И невыносимая боль, с которой осколки костей начали двигаться в теле, складываясь один к другому, словно кусочки бесовской головоломки, разрывая на своем пути связки и мышцы, которые тут же срастались заново. Тело мялось и корчилось куском глины в пальцах гончара. Невидимые пальцы ухватили меня за сломанный нос и с силой дернули, вправляя хрящи. На глаза навернулись слезы.
Судороги сотрясали меня, и я кричал, не стесняясь. Так должно быть. Черная Церковь на том и стоит — боль, страх и смерть.
Жар охватил меня, обжигающими пульсирующими волнами прокатился с головы до ног. Кровоподтеки исчезали, раны зарастали, шрамы рубцевались. В искалеченное тело возвращалась былая сила и жизнь.
— Да. Да! ДА!!!
Я подпрыгнул и закричал. Боль исчезла. Исчезла! Служитель одобрительно затряс капюшоном. Пентаграмма качалась на его тощей шее из стороны в сторону.
— Герцоги вняли твоим мольбам, брат мой. Но помни, ничто не достается даром. Боль и увечья, взятые у тебя, должны сегодня же вернуться. И посему ты обязан…
— О да. — Я, не скрывая удовольствия, потянулся всем телом — как прежде сильным и гибким. И оскалился, точно леопард. — Боли будет много. И боли, и увечий…

Глава 5 БЕЛОЕ ПЕРО

Генри

…солнце.
Ходить я учился заново. Шаг левой, шаг правой. Любое усилие вызывало обильный пот, тяжесть в висках и тошноту. Иногда усталость становилась невыносимой — словно гору взвалил на плечи. Хаос подери! Расщелина в затылке. Мост.
Я дотащился до окна и упал в кресло.

Книга

Что?
Моя книга. Лота. Письмо.
Голова болит немилосердно, перед глазами повисла белая пелена. Мысль о еде вызывает тошноту. Спать нельзя. Что же еще мне остается? Что меня тревожит?
Потом я понял.
К уже имеющимся бедам добавилась новая…
Моя книга пропала.
Трактат «О войне» в первой попавшейся книжной лавке не купишь. Это вам не «Черная магия» Федерико Гануччи. И не банальная «Некрономиконика», которая есть даже у самого последнего школяра…Это редкость.
Книга о том, как победить Слотеров и ловить рыбу.
Я поднял руку и потрогал лицо.
Дорогой потерь. Тропой достижений.
Шея занемела. Над правым глазом — болевое пятно. У меня потемнело в глазах.
— Х-хаос п-по-ддер-ри, — сказал я. Чувствую себя так, будто мне действительно оторвали голову.
Где Берни?
Мне нужна моя книга.
Спросить у Берни. Игги-и-ип-п.
Проклятое солнце! Такое ощущение, что у меня на затылке лежит широкая теплая ладонь. И ладонь эта время от времени сжимается.
Когда тяжелые пальцы легли на лоб, сминая его, как кусок глины, — я закричал…
…и очнулся.
Ощущение было новым. Я стоял в коридоре (когда я вышел из комнаты? зачем?) и смотрел на две одинаковых двери. Из темного дерева, покрытого лаком, в медной окантовке, с бронзовыми круглыми ручками. Только одна дверь была справа, а другая — слева.
И какая из них моя?
Я посмотрел налево, затем направо.
Не помню.
«В незнакомом месте, — прозвучал голос, — всегда держись левой стороны, мальчик».
Маран?!
Я оглянулся. Никого. Только белый туман клубится вокруг…
Я подошел и взялся за ручку. Повернул.
Дверь отворилась без малейшего скрипа.
Комната — в точности как моя… нет.
В кресле у окна сидел человек и читал книгу в переплете коричневой кожи.
Медленно, как во сне, я переступил порог.
Я уже видел это лицо. Точно видел. Но — где?
Крючковатый нос, черные усы, впалые щеки — и тонкий вертикальный шрам под глазом. Словно человек фехтовал на рапирах без защитной маски и пропустил неуклюжий замах.
На столе лежала шляпа с широкими полями. На шляпе…
Человек поднял голову — мне стало холодно. Взгляд у черноусого оказался пронзительный, как укол из третьей позиции…
— Что угодно, мессир? — спросил человек. И после недолгого молчания:
— А-а, это вы…
На шляпе было уже знакомое мне белое перо.
Наверное, я везучий сукин сын. Вместо того чтобы вышибить мне мозги на месте — и пистолет, и шпагу я благополучно забыл у кровати, — Белое Перо вдруг завел беседу:
— Как вас зовут?
— Г-генри, — заикался я, — Уильямс- чужое имя норовило застрять в глотке. — Т-тассел. Граф.
— Приятно познакомиться, — сказал Белое Перо. — А я — Дэрек Джекоби. Не граф, — с иронией уточнил он. — Даже не надейтесь…
Из широкого рукава на меня равнодушно смотрел маленький дорожный пистолет.
— Вижу, вам тоже очень приятно, — уточнил Дэрек.
И я понял: в отличие от меня, «не граф» он — самый настоящий.
— Н-ничего н-не п-п… — выдавил я.
Проклятье, заикаюсь все мучительнее! Как бы не надорваться.
Дэрек молча указал на бумагу и «вечное» перо.
«Зачем останавливать поезд? — написал я. Буквы выходили кривые и крупные, словно перебравшие крепкого вина. — Только не говорите мне про денежные затруднения. Какому-нибудь вконец разорившемуся дворянину я бы поверил. Но вам…»
Дэрек пожал плечами.
— Думайте что угодно, — сказал он негромко. — Впрочем, это не тайна. Кроме денежных затруднений бывают еще за труднения… э-э, со временем… Когда время — вопрос жизни и смерти… Понимаете?
Еще бы.
— П-по… — начал было я, но быстро исправился и кивнул. Да.
— Я получил некое известие. Очень важное для меня. Пришлось действовать быстро. Мне действительно жаль, что с вами приключилось… такое, — сказал Дэрек. — И мне жаль беднягу-проводника…
Проводника? Берни?
— Приношу свои извинения, Генри. Надеюсь, это скоро пройдет.
Я тоже надеюсь.
Трудновато будет общаться с Лотой… вот так.
— В-вы, — начал было я и замолчал. Потому что Дэрек меня не слушал.
Дэрек смотрел на мои руки, лежащие на столе. Что его так заинтересовало… хаос подери!
— На вашем месте, Генри, — сказал Дэрек мягко, — я бы нанял телохранителя.
Я спрятал руки под стол. Проклятье, проклятье, проклятье! На глазах превращаюсь в развалину. И что самое страшное, я этого даже не замечаю. Я попытался улыбнуться… Попытка не удалась.
Я представил, как берусь за пистолет. А он у меня в руках — ходуном ходит. Я даже курок взвести не могу… От этой картины меня прошиб пот.
— Генри?
Я поднял голову и посмотрел на Дэрека. И понял, что ненавижу в нем и этот шрам, и это ледяное спокойствие. И эту дурацкую, уверенную правоту человека, который держал — и держит! — меня на прицеле. И который прекрасно понимает, о чем я сейчас думаю.
— Генри, я серьезно, — сказал Дэрек. — Найдите какого-нибудь варвара позверообразнее. Чтобы молчал все время и только иногда жутко и многозначительно улыбался. Варвары это умеют. В Наоле… Вы же туда направляетесь? Там сейчас сложно.
— В-война? — В горле пересохло, губы — точно растрескавшаяся земля.
— Скажем так: неспокойно. Когда в тридцати лигах друг от друга стоят две армии, мародеров и всякой вооруженной швали становится ох как много. И дальше будет только хуже. Поверьте. — Дэрек говорил просто, без пафоса или надрыва, поэтому ему верилось сразу и до конца. — А еще лучше, не нанимайте слугу, Генри… Самое лучшее — на следующей станции пересядьте на поезд в обратную сторону.
Я удивился.
— Д-даже т-так?
Дэрек внимательно посмотрел на меня. Словно раздумывая.
— Я знаю много больше вашего, Генри, — сказал Дэрек наконец. — И вы мне почему-то симпатичны.
— А в-вы мне — н-н-нет!
Никогда не думал, что заикам так сложно говорить дерзости.
Но Дэрек лишь улыбнулся.
— Справедливо.
— Туи-и-и-ип!
Поезд начал торможение. За окном появилась и плавно остановилась станция. Люди вдруг стронулись с места и забегали, засуетились, принялись что-то делать — словно ожила картина, висящая на стене.
— Кажется, это ваше, — сказал Дэрек. Пододвинул ко мне книгу в коричневом переплете.
Трактат «О войне» великого Эмберли вернулся к законному хозяину…
У меня почему-то вдруг заледенели пальцы.
Мне почему-то показалось, что, пока я разглядывал оживающую станцию, этот человек, сидя напротив и улыбаясь одними губами, решал мою судьбу.
Хаос! Я становлюсь мнительным.
— С вашего позволения. — Дэрек встал. Убрал за пояс длинноствольный пистолет с колесцовым замком. — Было приятно познакомиться. Я сойду здесь. Будете в Китаре, навестите меня. Это даже не звучало как издевка. Просто спокойная вежливость уверенного в себе человека.
— В-взаимно, — сказал я, — Ж-жаль, что у нас получился т-такой р-ра…
— Разговор? — Дэрек усмехнулся. Покачал головой. — Разговор у нас как раз не получился, Генри… мессир Уильямс. Или, правильнее сказать, — он сделал паузу, внимательно посмотрел мне в глаза, — лорд Малиган?
Я сжал зубы. Как Дэрек догадался? Или просто — знает? Тогда это уже не совпадение.
— П-прав-вильнее — Р-ришье Малиган, — ответил я медленно. «Не хватало еще сказать: Ришье». — А еще лучше: Р-ришье Л-лисий Хвост.
Дэрек поднял брови.
— Тот самый?
— Т-тот с-самый, — Надо же, и в этой глуши обо мне знают! Что бы там Лота ни говорила о «достоин большего», все равно чертовски приятно. — Я-я…
— Никогда не слышал этого имени, — сказал Дэрек насмешливо. — Никогда.

Глава 6 ПОПУТЧИКИ

Паук

По тому, как человек стучит в дверь, можно определить не только, кто пришел, но и с чем пришел. Стук может быть просительным — робким и ненавязчивым. Может быть требовательным — тяжелые, постепенно ускоряющиеся удары. Может быть яростным — барабанная дробь кулаков…
…Я постучался страшно.
Дверь слетела с петель, грохнулась об пол, взметнув тучи пыли и песка, и посетители борделя оторопели. На миг повисла такая тишина, что, казалось, было слышно, как песчинки стучат по половицам. А потом я шагнул внутрь, и сразу стало шумно. Очень шумно.
Черная благодать требует жертв. Крови и боли должно быть много…
Тучный громила с кольцом в ухе, с толстым шрамом поперек носа крякнул, сложился пополам и осел у стены. Я почувствовал, как сломались его ребра под моим ударом. И не могу сказать, что мне это не понравилось!
В моей груди набух жаркий ком ярости. Кровожадной, чужой ярости. Прикосновение Тьмы пачкает душу, заражает стремлением к убийству и разрушению. Я знал это, когда полумертвый, избитый и изломанный, шел к Черной церкви… Еще не то будет, когда Мастера Тотемов начнут делить мою душу с Герцогами. Но это все потом, потом! А сейчас…
Слева распахнулась засаленная ширма, чья-то рука взлетела в воздух, отсвечивая клинком узкого ножа. В следующее мгновение один из четырех избивших меня ублюдков звучно поздоровался со стеной. Не знаю, что громче треснуло — доска, к которой он приложился, или его переносица.
Визг резал уши, полуголые шлюхи и посетители метались, словно крысы в предчувствии потопа. Я шел сквозь этот хаос — страшный и неумолимый, как рок. Им еще повезло, что я нес только боль, но не смерть!
— Ах ты!.. — Полуголый тип замахнулся было шпагой, но я ударил его ребром ладони по челюсти, и он присел, собирая в пригоршню зубы.
— Убивают! Убивают!!
— Пожар!!
— Помогите! Стра-ажа!!!
Два смуглых варвара-варвака, похожие друг на друга, словно отражение в зеркале — низкорослые, сбитые, с ритуальными шрамами на щеках, — бросились на меня, действуя на редкость слаженно. Мы столкнулись возле лестницы на второй этаж. У одного был бронзовый нож, второй держал в руках короткую дубинку с каменным набалдашником. Варваки исключительно ловко пользуются таким примитивным оружием в рукопашной. Но сейчас им это не помогло.
Сначала с глиняным стуком, точно два обмотанных тряпками горшка, столкнулись бритые головы. Затем грохнуло об пол оружие.
Я начал подниматься по лестнице. Мимо с визгом прошмыгнула девица, не прикрытая ничем, кроме гривы тяже лых черных волос. Следом спускалась другая, но рядом со мной страх объял ее так, что ноги у бедняги подкосились.
Я перешагнул через обмякшее тело и встретился лицом к лицу со вторым из четырех ублюдков!
Я — Паук, и вокруг меня — мухи.
Он тупо уставился на обломок кости, вышедший чуть выше локтя, и завыл. Вой перешел в булькающие звуки, когда я ткнул его в горло сомкнутыми пальцами.
Паника. Крики. Стоны. Вопли. Треск сокрушаемых костей.
Как много может один человек, когда он в ярости!
Наверху меня ждали. Пека, главный из ублюдков, трясущимися руками наводил на меня пистолет. Мой пистолет! Ствол прыгал и выписывал зигзаги. За спиной Пеки, зажав в потных ладонях дубинки и ножи, изготовились еще несколько человек.
Я остановился, развел руки в стороны и закричал.
Жутко. Как кричит человек, из которого живьем выматывают жилы.
Именно такую боль ощутил я, когда ленты Тотема отделились от кожи, взметнулись у меня за спиной, трепеща в воздухе. Черные рваные раны в пространстве. Моя паутина.
Пека побелел, пистолет в его руках трясся так сильно, что теперь он вряд ли попал бы с двух шагов в камарский амбар. Лиц за спиной вышибалы я не различал. Там плавали одни белые пятна. Люди же видели перед собой демона — жуткого татуированного демона, окруженного извивающимися в воздухе черными щупальцами.
Паутина метнулась вперед и накрыла людей, перегородивших коридор. Ленты-щупальца оплели их руки, ноги, головы, плечи, сдавили пойманных мух стальными обручами, а потом раскидали этих живых кукол в разные стороны, как ветер разбрасывает охапку палых листьев. Стены покрылись кровавыми пятнами, а пол — стонущими телами.
И только после этого я остановился.
Черная благодать требует жертв. Этого с Герцогов будет достаточно?
Наверное. Чужая, кровожадная ярость медленно отпускала.
…Когда я уходил, забрав свои вещи — пистолеты, порох, запас пуль, боевую шпагу и прочее, — бордель выглядел полем боя. Крики, стоны и мольбы еще долго звучали за моей спиной.
Я почти добрался до станции, когда услышал сигнальный вой. Голем прибыл. Мы оказались на перроне одновременно — я и огромная тень каменного исполина, тянущего за собой вагоны. Интересно, как далеко было бы слышно его монотонную и гулкую поступь, не приглушай эти звуки специальное заклинание?
Смотреть на грозно надвигающееся чудовище, которое способно разнести в щепки небольшой дом и не заметить этого, — удовольствие для людей с крепкими нервами. Големы вообще создания довольно жуткие. Страшная, тупая, обезличенная сила. Стихия. Голема невозможно остановить, заставить отказаться от задачи, вложенной в каменную голову магом-создателем. Он будет шагать по Тропе день за днем, ночь за ночью, пока не сотрутся ноги. Или пока не перестанет действовать заклинание Малиганов, без которого этот гигант — лишь нагромождение булыжников.
Говорят, варкалапы — скальные великаны, обитающие на севере, — еще более страшные создания, поскольку, в отличие от големов, живут сами по себе и даже обладают зачатками разума. Некоторых из них горцы ухитряются использовать для охраны перевалов и расчистки горных троп, по которым следуют торговые караваны. Какую плату берут за свои услуги каменные чудовища, не нуждающиеся ни в пище, ни в воде, ни в золоте, ни в плотских удовольствиях, Никто не знает. Горцы хранят эту тайну…
Станция в прямом смысле слова кишела людьми. Бегали-волновались «мокроглазые», они же «моргуны» — обслуга поезда. Трудно сохранить глаза здоровыми, если целый день пялишься на Свинцовую тропу. А смотреть надо, потому что стоит пропустить выбоину на пути голема, и поезд полетит под откос. Вот «мокроглазые» и смотрят — часами — на сияющую, днем добела раскаленную полосу, убегающую за горизонт. Через некоторое время глаза начинают краснеть, непрестанно слезиться, выделять гной. Адская ра бота. Если не тратить деньги на помощь целителей, долго на ней не продержаться. Надвигающаяся слепота, головные боли, доводящие до припадков… Брр! Уж лучше в деревне просо выращивать! В последнее время владельцы поездов начали снабжать своих работников кожаными шлемами с забралами из затемненного стекла, но долго носить их ни один человек не сможет. Особенно летом, в жару, когда солнце печет так, что воздух над Тропой пляшет и плавится, словно жидкое стекло.
Одни пассажиры неторопливо прогуливались по перрону, ожидая отправления, другие шумели и толкались на стихийно возникшем рынке. Так всегда: простолюдины, набившиеся в дешевые вагоны, везут с собой узелки и мешки с нехитрым товаром, который (чаще всего безуспешно) пытаются сбыть на каждой встречной станции. Была бы воля, предприимчивые крестьяне цепляли бы к поездам телеги с мешками проса, горшками и поросятами. А что? По их разумению, «топтуну» тяжелее не будет. Сдюжит! Другое дело, что любая телега разобьется на десятом шаге голема.
Поезд — это не просто повозка на колесах, это плод совместной работы механиков, алхимиков и колдунов. Запустить поезд по Свинцовой тропе стоит ничуть не дешевле, чем спустить корабль на воду. И, кроме того, если бы кто-то узнал секреты клана Малиганов — единственных, кому ведомы все тонкости запуска, едва ли он прожил бы достаточно долго, чтобы получить с этого выгоду. Малиганы, колдуны- Выродки, проклятые и благословенные, как и город, в котором они обитают, ревниво хранят свои тайны.
До того как были открыты порталы гильдии Перевозчиков, Свинцовыми тропами пользовались исключительно военные. Свинчатку использовали для быстрых поставок оружия, снаряжения, припасов и перемещения войск. Послевоенное значение Троп резко снизилось. Теперь главное — коммерческие грузы и пассажиры. Путешествовать на поезде — быстро, безопасно и удобно. Уж лучше, чем трястись в карете или на крестьянской подводе!
Стражников на станции хватало. Синие камзолы мелькали то здесь, то там. Но пока было тихо. Никто не бегал в поисках татуированного варвара, не заглядывал в лицо, выискивая на щеках следы черной паутины.
Я втянул воздух сквозь зубы и помотал головой. Стянутая кольцами на шею, под ворот рубашки, татуировка душила, точно гаррота, а боль в сведенных напряжением мышцах заставляла мечтать о топоре и эшафоте. Но сейчас лучше разгуливать так, не привлекая нездорового внимания.
Стражники шествовали важно, как благородные. Всем своим видом они показывали, что не их это дело — следить за тем, чтобы с поездом ничего не случилось. Вообще-то дел у стражи на станции немного: присмотреть за тем, чтобы за время стоянки в Китаре здесь не обокрали или — не дай бог! — не прирезали какого-нибудь пассажира местные удальцы. Мало ли кто может в поезде ехать! Окажется кто-нибудь, ну шибко важный, подпалят тогда префекту задницу, и полетят в Китаре головы направо и налево.
Сейчас много народу инкогнито в Наол едет.
С тех пор как буйные бароны, именующие себя Мятежными князьями Фронтира, вновь заговорили о своей «независимости», Наол, этот небольшой торговый город, превратился в кипящий котел. Война, даже маленькая, — это деньги, взлеты и падения, возможность свести счеты с давними конкурентами и личными врагами. Одним словом, умные люди своей выгоды не упустят.
И один только я стремлюсь туда, никакой личной корысти не преследуя!
На станцию я пришел, конечно, не случайно. Поезд — лучший способ добраться до Наола в отведенные Мастером три дня. Можно, конечно, двигаться своим ходом, украв или купив пару лошадей. Днем это будет даже быстрее, чем на поезде, но одни разъезды, патрули, проверки чего стоят! И лошадям требуется отдых. Добираться в конечном итоге все равно придется дольше.
Пробравшись сквозь толпу пассажиров и зевак, я двинулся к вагонам, выбирая подходящий момент.
— Смотри, куда прешь, образина! — прикрикнул мрачного вида тип в берете, сдвинутом на ухо.
Несмотря на лютецианский покрой камзола, рожа у типа была на редкость смуглая для республиканца, а выговор — явно эребский. Не иначе полукровка. Пресловутую рожу обрамляла короткая разбойничья борода, агрессивно щетинившаяся в мою сторону. Судя по повадке и круглым, покрытым шрамами кулакам, молодец был удал в драке и не упускал даже самых незначительных поводов, чтобы ее затеять. Увы, мне совершенно не хотелось привлекать к себе внимание, поэтому я пробормотал что-то извиняющимся тоном и отошел в сторону. Борода дернулась было следом, но ее обладателя повелительным жестом остановил другой человек.
Он заслуживал внимания еще больше, чем эребец. Высокий крепкий мужчина, судя по небрежно-уверенным манерам и породистым чертам лица, дворянин. Одежда его не отличалась особой роскошью, шляпа была украшена серебряной пряжкой без герба и щегольским белым пером. Шпага с простым, изрядно потертым (не часто скучает без дела!) эфесом и пистолет за поясом дополняли картину.
Я почувствовал себя пауком, чью сеть с лёта прорвал шмель. Не знаю почему, но так бывает: люди, абсолютно незнакомые друг с другом, вдруг, сталкиваясь, ощущают некую связь, ничем не объяснимую. Это как предвидение. Они смотрят друг на друга и в одно мгновение понимают: незнакомец, с которым, быть может, не довелось и словом перемолвиться, еще обязательно появится на твоем жизненном пути. И обойти его будет сложно. Придется либо делить с ним последний кусок, либо кромсать друг друга шпагами.
Одно из двух. Третьего не дано.
Ястребиное лицо, жестко вылепленный подбородок, породистый нос и глаза — холодные, с вмороженной в уголки насмешкой. Неприятные глаза. Точно у змеи, затаившейся перед броском. Если бы у него оказались вертикальные зрачки, я бы ничуть не удивился.
— Оставь его, Хадер Алай, — приказал дворянин и отвернулся. Его ретивый спутник последовал за ним.
Прежде чем нас разделила толпа, я услышал слова, явно чужим ушам не предназначенные.
— Выходит, мы опоздали, — сказал человек с белым пером. — Но кто? Кто еще мог захватить Башню? Вырезать этих идейных фанатиков и уйти, не оставив следов?
Дворянин поднял руку и в нервном напряжении потер висок. Тип, названный Хадер Алаем, принялся что-то объяснять вполголоса, но дворянин не слушал, погруженный в свои мысли. Его рассеянный взгляд скользил по перрону, но, наткнувшись на меня, в одно мгновение опять стал острым, точно стилет!
Готов поклясться, что в тот момент он ощутил то же, что несколькими мгновениями раньше почувствовал я: если мы встретимся еще раз, то, скорее всего, будем резать друг другу глотки!
Я шагнул в сторону, укрываясь за спинами зевак.
Человек с белым пером нахмурился, и Хадер Алай тут же завертелся в поисках того, кто мог вызвать недовольство его хозяина. Настоящий цепной пес, которого дворянин, должно быть, спускает на своих врагов. Черт! Только потасовки с чернорожим сейчас не хватало! На всякий случай я опустил руку на пояс и нащупал тяжелый узкий кинжал. Схватку лучше закончить одним ударом.
На мое счастье, дворянин вдруг решительным движением нахлобучил шляпу и двинулся к выходу. Эребец скорчил мрачную рожу и поспешил следом.
Странная парочка!
Но еще более странные у них разговоры!
Только про одну башню можно было сказать так просто и многозначительно — «БАШНЯ». Это старая крепость на северо-востоке от Китара, цитадель ордена экзекуторов — военной организации, поставившей своей целью борьбу со Злом. Но не в душах обывателей, как призывает Строгая Церковь, а в мире телесном и физическом.
Экзекуторы уничтожали демонов и чудовищ, раскапывали кладбища в поисках вампиров, устраивали охоту на оборотней. Они выслеживали темные секты и культы, громили Шабаши, подсылали убийц к аристократам, покровительствующим таким культам. Экзекуторы сожгли несколько Черных церквей, заслужив вечное проклятие шести Герцогов ада! Фанатики, безумцы, добро с пудовыми кулаками…
Некогда экзекуторы представляли собой рыцарский орден, состоявший на службе у мессианской Церкви. Это было небольшое, но очень боеспособное воинское братство. В какой-то момент Церковь стала уделять больше внимания политическим играм, усилению своего влияния при дворах правителей. Дипломатия подразумевает уступки и компромиссы, поэтому скоро отцы Церкви заговорили о допустимости Зла… Тогда и произошел раскол. Братство разделилось на две группы, первая из которых — экзекуторы — ушла из лона мессианской Церкви. Наплевав на дипломатию, экзекуторы взялись жечь и резать нечисть. Привлекали на свою сторону магов, не чурались оружия, способов и методов борьбы, не благословленных мессианцами.
Другая часть братства осталась, превратившись в ударный кулак Церкви. Их боевые подразделения появились при каждом монастыре. Бывшие рыцари принимали монашеские обеты, постились, вели жизнь аскетов и упражнялись во владении оружием. Называть их стали инквизиторами. Воины-монахи уничтожили немало нежити и тварей, порожденных Тьмой, но славы экзекуторов не снискали.
Может быть, отсюда и проистекала взаимная ненависть орденов, вошедшая в поговорки…
«Вырезать этих идейных фанатиков». Дворянин сказал именно так. Выходит, братство экзекуторов разгромлено?! Надо же! Невероятно! Еще более невероятно, чем поезд, бегущий без «топтуна»!
Неужели нашелся кто-то, кто решил сразиться с этим сборищем колдунов и воинов, гордо именующих себя рыцарями Очищающего Пламени?! У кого хватит сил, чтобы дать бой экзекуторам на их собственной территории? Даже Мастера Сагаразат-Каддаха, творцы Тотемов, укрывшиеся в далеких тропических лесах юга, и те опасаются истребителей нечисти!
Нет, чтобы раздавить орден, нужны силы государства, профессиональной армии… а то и личное вмешательство одного из шести Герцогов. Но Герцоги скованы в своих цитаделях и не освободятся до конца света. Значит, это сделали люди!
Государство? Но какое? И почему?
Хотел бы я знать! Одно ясно — вряд ли это Ур, Лютеция, Тортар-Эреб или их вассалы (на это не решились бы даже Мятежные князья, готовые со шпагами в руках карабкаться по радуге, чтобы задать перцу ангелам!). Более того, согласно Нееловскому пакту, эти государства отказались от каких-либо территориальных, имущественных или вассальных претензий по отношению к ордену. В случае же прямого нападения на Башню они не могли оставаться в стороне и должны были выступить против агрессора.
И что теперь? Война? Почти наверняка. Но с кем? Кто разгромил Башню? Кажется, в Наоле будет много жарче, чем я думал! Впрочем, все эти мысли можно оставить на потом. Сейчас главное — попасть в поезд.
Возле облюбованного мной вагона, по привычке щурясь, торчал «мокроглазый». Он вертел головой, высматривая в толпе мальчишек, снующих по перрону стайкой мелких рыбешек. Для детворы дело чести забраться в вагон и дождаться момента, когда «топтун» зашагает по Свинцовой тропе. Вскоре «волчат» (так называют шкиперы незаконных пассажиров) обнаруживали и, после хорошей порки, выставляли вон — иной раз прямо на ходу. Но проехать даже пару шагов — высшая степень мальчишеской доблести, поэтому китарская салажня упорно штурмовала каждый поезд, прибывающий в город.
Вот он, удачный момент!
Я скользнул за спину зазевавшемуся «мокроглазому». Это получилось так легко и непринужденно, что любой «волчонок» мог позавидовать.
Вагон я выбрал не наобум. Мне нужен был именно «золотой». В таких вагонах всего две комнаты, они предназначены для людей знатных и богатых, которые могут позволить себе путешествовать с удобствами. В «серебряных», предпочитаемых дворянами пожиже и негоциантами, комнат уже четыре. Про «медные» и говорить нечего, там не всегда есть даже лавки. Народу в них едет много, это преимущественно Крестьяне и ремесленники. Такой вагон меня не устраивал. За время пути люди должны были рассмотреть друг друга, разговориться, перезнакомиться. Появление нового пассажира обязательно вызовет шум и ненужные расспросы. В «золотом» вагоне людей меньше, так что это лучший выбор для моей тихой, незаметной, а главное — незаконной поездки.
Две комнаты. Левая или правая?
Конечно, левая!
Я провел ладонью по замку, ощупывая его привычным движением. Тот, кем когда-то был Паук, знал замки не хуже опытного кузнеца. Колесный механизм, четыре стопорящих собачки, нарлакская работа: вполне достаточно, чтобы остановить мелкого воришку. Да и опытного взломщика тоже, если не припасена хорошая отмычка. У меня, например, отмычки не было. Но там, где кончались таланты унаследованные, у Паука начинались таланты приобретенные.
Я распустил кольца на шее, вернув татуировку на лицо. Плотно прижал тыльную сторону ладони к замку и стиснул зубы, пережидая приступ боли. Черные ленты отделились от кожи и скользнули в замочную скважину. Если бы замок запирался еще и охранными чарами, такой фокус дорого бы мне стоил — оторванной руки как минимум. Но кому придет в голову запирать заклинаниями дверь в поезде?
Замок едва слышно щелкнул и открылся.
Уфф! Тотем вновь прильнул к коже.
Я осторожно вошел внутрь…
…Дуло пистолета показалось мне очень большим и невероятно темным. Пистолетное дуло вообще имеет свойство расширяться, когда на него смотришь в упор, кожей чувствуя, как дрожит палец на спусковом крючке у человека, направившего оружие в твою сторону. У смерти, наверное, такие глаза — как дуло пистолета, нацеленное с расстояния в два шага.
Молодой аристократ с забинтованной головой криво улыбнулся из-за вычурного, отделанного серебром курка.
— Эт-то уже ст-тановится инт-т…
Я скользнул в сторону и вперед и выхватил пистолет из его дрожащих рук.
Легко! Как у младенца конфетку!
Если у тебя проблемы с быстротой и точностью движений, не нужно угрожать оружием. Нужно стрелять!.. Пока есть возможность сделать это первым.
Теперь мы поменялись ролями, и он смотрел в дуло пистолета — завороженно, точно в глаза смерти. Дворянин не делал попыток дернуться. Его шпага висела на спинке кресла, только протяни руку; но мало кто отважится состязаться в скорости с пулей.
Я внимательно оглядел своего заложника: достаточно молодой, чтобы путешествовать без слуг, но в то же время достаточно зрелый, чтобы не пороть горячку. Красивое лицо с тонкими породистыми чертами. Оно могло бы показаться волевым, не будь так искажено нервным тиком. Да и линия подбородка подвела — немного мягкая.
Почему-то у меня сложилось впечатление, что я смотрю на сырой материал. Словно этот человек — комок глины, над которым надо поработать, чтобы придать ему законченную форму. На нем был дорожный камзол — неброский, но явно дорогой, пошитый точно по фигуре.
— Д-да, это становит-тся инт-тересным, — сказал дворянин, оторвав наконец взгляд от пистолета.
Я закрыл дверь, продолжая целить ему в голову.
— У меня нет времени на реверансы, господин хороший. Меня не интересуют ни ваши деньги, ни ваше имущество. И вообще ничего из того, что у вас есть. Но благородного разбойника я изображать не намерен. Мне нужно быть в Наоле через три дня. Поезд — единственная возможность попасть туда в срок. Увы, времени искать другие способы у меня не имеется. Так что придется нам стать попутчиками.
Дворянин молчал. Его взгляд внимательно изучал меня. Присущей аристократам брезгливости в нем не было. Равно как и страха. Хорошо, очень хорошо, если человек из высшего общества избавлен от спеси и страха. Если при этом он еще и наделен мозгами — просто замечательно. Хотя с таким проблем может возникнуть еще больше.
— Поверьте, если бы не необходимость в течение пути общаться с обслугой поезда, я бы не сомневался, как с вами поступить. Свернул бы шею, замотал вот в это покрывало, сунул в шкаф — и дело с концом. Я очень серьезный и практичный человек. Но раз убивать мне вас не с руки, давайте
договоримся. Вы не будете делать ничего, что мне бы не по нравилось. Я же обязуюсь не доставлять вам иных неудобств, кроме своего присутствия, а через три дня — сойду в Наоле и навсегда исчезну из вашей жизни. По-моему, это честно.
Странная улыбка, появившаяся на лице невольного попутчика, меня несколько смутила. Дворянин кивнул в сторону стола, на котором лежало несколько листов бумаги, прижатых «вечным» пером. Я уже видел такую штуку. Она похожа на утолщенное серебряное стило, и капля чернил на ее конце никогда не высыхает. Ну, не совсем никогда… «вечности» пера хватает на два-три месяца, а потом заклинание утрачивает силу. Главное преимущество «вечного» пера по сравнению с обычным — не нужно макать его в чернильницу.
— Хотите что-то написать? Валяйте!
Дворянин взял перо и подрагивающей рукой вывел: «Для серьезного и практичного человека вы слишком многословны».
Хм… бодрится.
— Спишем эту вашу дерзость на контузию, — тихо произнес я. — Но не вынуждайте меня доказывать, насколько я серьезен.
Дворянин внимательно посмотрел мне в глаза и медленно кивнул. Перо побежало по бумаге: «Вы уже второй человек за эту поездку, набивающийся ко мне в спутники с пистолетом в руках». Я изобразил на лице недоверие, и дворянин кивнул: да, именно так.
Ха! Да он просто везунчик!
Не знаю почему, но я сразу вспомнил типа с белым пером на шляпе и глазами змеи. Чтоб меня демоны разорвали, если не именно он «гостил» у дворянчика! И этому недотепе еще повезло, что остался в живых; человек с белым пером — неприятный малый. Почти такой же неприятный, как я сам…
— Надо же! Похоже, вам не везет, мессир. Но есть в этом и другая сторона, хорошая. Теперь вы знаете, как вести себя в подобной ситуации.
Какое-то время мы оба молчали.
Я — устраиваясь в кресле напротив него, он — внимательно следя за моими движениями и постукивая пером по тыльной стороне ладони. Наконец я небрежно положил пистолет на столик и развалился, точно какой-нибудь барон. Это было рассчитанное действие. Пистолет теперь лежал между нами на одинаковом расстоянии. Дворянин мог протянуть руку и взять оружие.
Тогда у меня будет повод намять ему бока и объяснить, что такие шутки со мной не проходят… на тот случай, если он сам еще не догадался. Так, проверка на сообразительность!
«У меня есть предложение, — вывело перо. — Думаю, оно способно устроить нас обоих». Он толкнул ко мне лист бумаги и откинулся в кресле, окончательно лишив себя возможности дотянуться до пистолета. Я стал полновластным хозяином положения.
Ну надо же! Как великодушно с его стороны!
— Вы выпрыгнете в окно, оставив мне свои дорожные бумаги? — усмехнулся я. — Более ничего мне от вас не нужно.
Он тоже улыбнулся и покачал головой.
— Тогда слушаю.
«Вечное» перо засновало по бумаге. Буквы получались крупные и кривые, словно пауки.
«В Наол сейчас попасть не так-то просто. Как справедливо заметил мой предыдущий «гость», там сейчас война. Соответственно, дозоры на подступах к городу усилены. Я уже не говорю о такой мелочи, как проверка на станции. Вы уверены, что сможете миновать эти препятствия без проблем?»
Ураниец посмотрел на меня. Хм… вряд ли он врет. По Китару ходили слухи о том, что разномастное воинство Фронтира — суровые ветераны пограничья, горячие головы, бедные дворяне, ищущие достатка на войне, профессиональные солдаты, тайно предоставленные вечными конкурентами Ура — Лютецией и Эребом, а также прочий сброд стягиваются к Наолу. Наверняка внимание ко всем приезжим куда как усилено.
Я пожал плечами.
— С какой стати это должно волновать вас?
«Я предлагаю сделку. Как высокородный нобиль Ура Блистательного, я имею право выдавать дорожные бумаги, скрепленные моим личным гербом. Я готов выписать такую бумагу вам… если вы согласитесь поступить ко мне на службу».
— Валяйте, выписывайте, господин хороший. — Я закинул ноги на стол и скептически прищурился: мол, знаем мы такие дешевые уловки.
«Я серьезно. Поступайте ко мне на службу. Сейчас модно нанимать в качестве охраны гейворийцев. Вы похожи на одного из них».
— И где здесь ваша выгода?
«Во-первых, я получу право приказать вам убрать ноги со стола. Во-вторых, мне действительно нужен спутник. Хотя бы на время болезни. В-третьих, второе путешествие под дулом пистолета — это уже утомительно».
Дворянин спокойно встретил мой взгляд. Если написанное было враньем, он отменно владел собой. Аристократы, впрочем, по своей сути прекрасные актеры, приспособятся к любым обстоятельствам…
Тот, кто был Пауком, это отлично знал. Может быть, он сам ходил в нобилях до того, как стать рабом Тотема? Прошлое часто подбрасывало вопросы, но, что удивительно, я редко искал на них ответы. Тотем душит излишнюю любознательность.
— Ну что ж, скажем, я заинтересован. Каковы условия найма?
«Пять монет в день. Серебром. Все расходы по путешествию я беру на себя. Моим слугой вы останетесь и по приезду в Наол. Это главное условие».
— Щедрое предложение. Но какие у вас гарантии, что я не сбегу, едва вы не перестанете быть мне нужным, милорд?…
— Т-тассел, — сказал он. — Г-генри Уильямс, г-граф Т-тассел.
Граф Тассел? Никогда о таком не слышал. Неожиданно я почувствовал, как Тотем похолодел на мгновение. Точно осенний ветер пробежал по коже. Дьявол меня подери, с этим малым не все так просто! Тотем не ошибается, ощущая присутствие сверхъестественного. Маг, странствующий инкогнито? Едва ли — слишком молод. Адепт или ученик? Возможно.
В любом случае у меня появились сомнения в том, что граф Тассел — его настоящее имя.
Перо снова засновало по бумаге: «Если вы сбежите от меня до того, как наш контракт истечет, я обращусь к коменданту с жалобой. Спрятаться в Наоле будет нелегко, особенно человеку столь приметной внешности… когда вас поймают, то, скорее всего, повесят как шпиона. Есть резон быть честным».
Умный сукин сын! И совершенно непатриотичный.
— Хорошо. Условия меня устраивают. Я ваш до приезда в Наол. Моя шпага и мои пистолеты к вашим услугам. Но, как только вы почувствуете себя достаточно окрепшим, чтобы постоять за себя, или как только вы найдете другого слугу, наш договор расторгается. По рукам, милорд?
— П-по рукам, м-мастер…
— Дакота, — произнес я имя, которым часто назывался, став Пауком. — Просто Дакота.
— Д-дакота? — Он наморщил лоб, потом усмехнулся и быстро написал: «Серьезное имя. На языке раугов «дакота» означает большого черного паука, яд которого смертелен для человека».
Я поднял брови.
— Вот как? Не знал.
Он действительно меня удивил. Не знаю, откуда всплыло в памяти имя Дакота, но я понятия не имел, что оно означает.
Мы снова померились взглядами, а затем я убрал ноги со стола и толкнул пистолет в сторону Тассела.
— Возьмите… хозяин. И подписывайте бумаги.
Граф кивнул, аккуратно спустил взведенный курок и убрал пистолет под подушку.
Не знаю, настоящее имя у него или нет, но дорожные бумаги не вызывали никаких подозрений — печать, подпись — все как надо. Похоже, я удачно выбрал вагон…

Глава 7 ВАМПИР В ЗАКОНЕ

Лота

В углу зашевелилось, брякнул металл, на свет выполз домашний нетопырь Малиганов. Серый, словно присыпанный пылью, сгорбленный от старости, уже совсем не похожий на человека. Пахло от него сыром. За нетопырем волочилась по полу толстая ржавая цепь.
— Привет, Жан, — сказала Лота.
Глаза Жана — желтые и выпуклые, как костяные шарики. Говорить нетопырь разучился, но все еще понимал слова… или делал вид, что понимает. Вампиры боятся старости даже больше людей. Лота закатала рукав. «Элжерону пора сменить привратника». Жан мгновение стоял неподвижно, потом уткнулся носом ей в ладонь и с шумом втянул воздух. Лота едва сдержалась, чтобы не отпрянуть. Прикосновение мертвой плоти было влажным и — неприятно-ласкающим.
Старый нетопырь…
— Кэ-олик, — сказал вдруг Жан. Поднял взгляд на девушку. — Кэ-олик. Е-а.
Лота вздрогнула. Не то чтобы она боялась — Жан на то и поставлен, чтобы определить, кто пришел. Древнюю кровь вампиры распознают безошибочно, их даже используют в качестве ищеек…
Жан впервые за много лет нарушил молчание… Что случилось?
Нетопырь приставил указательные пальцы к голове, словно ребенок, изображающий «бычок, бычок бодается». Пару раз подпрыгнул. Старательно зашевелил носом.
— Кэ-олик. Е-а. Кэ-олик. Да-ай.
Лота вдруг поняла. Камень-Сердце! Кролик. Еда. Вот оно что…
— Жан? — Лота выпрямилась, огляделась. — Кто научил тебя этому?
— Я.
Голос, казалось, шел со всех сторон. Лота поежилась. Весело начинается визит к дяде. Ее рука спустилась к поясу и легла на рукоять небольшого пистолета. Если не обладаешь Талантом, дающим силу или неуязвимость, лучше положиться на старый добрый порох.
— Кто здесь? — спросила Лота.
Светильник, висящий над головой, настроения не улучшал. Лучшей мишени и не придумаешь. Лота и нетопырь в круге света, остальное пространство тонет в темноте. Неужели Элжерон устроил ей ловушку? Но — смысл?
Или это Древоточец со своими шуточками?
— Я спрашиваю: кто здесь?
— Я, — повторил голос после короткой паузы.
Проклятое эхо. Старый подземный ход, ведущий в резиденцию Малиганов, — отличное место для розыгрышей. Камень-Сердце! Сам хаос не разберет, кто говорит и откуда. И как в такую задницу, простите за грубость, стрелять?
Жан заскулил.
Лота краем глаза посмотрела на старого нетопыря. Потом развернулась, выхватывая пистолет…
Жан сделал стойку.
Лота прицелилась поверх его головы. В пустоту. Значит, ты там, голос? Попробуй теперь пошути… с серебряной-то пулей…
Серебро не хуже свинца прочистит мозги простому смертному, почти наверняка убьет хуча, остановит оборотня. Две трети Малиганов тоже остановит — пусть ненадолго… на несколько мгновений… но это лучше, чем ничего.
Дело за малым — попасть.
Там, решила Лота.
— Левее, — сказал голос с непонятной интонацией.
Лота сжала зубы. «Ты не Ришье, — подумала она. — Тебе всегда хватало выдержки».
Лота выдохнула… задержала дыхание…
— Не надо стрелять, — сказал голос- Здесь, знаете ли, отвратительное эхо… Посмотрите налево.
Лота посмотрела.
Незнакомец встал точно на границе светового круга. Высокий черный силуэт. Видна лишь половина лица. «Очень красивого лица, — подумала Лота невольно- прямо-таки скульптура работы хорошего мастера. Новая игрушка Сушеного Гэвина? Не одних же уродов ему лепить? Неплохо бы и разбавить. Голем? Жаль».
— Миледи, — незнакомец поклонился. Невероятно изящно для голема. — Лота Хантер, урожденная Малиган, если не ошибаюсь?
Выговор был странный, с едва заметной неправильностью.
— Кто вы?
— Новый дворецкий лорда Элжерона, — он вновь поклонился. Нет, не голем. Вампир. — Мое имя Яким. С вашего позволения — Яким — Красавчик.
Еще бы… с такой-то внешностью. Лота опустила пистолет.
— Ничего не скажешь, скромно!
— Не торопитесь с выводами, миледи, — сказал незнакомец. Лоте вновь почудилась в его голосе насмешка. Она вскинула голову. — Вы еще не видели меня целиком…
— А что, по частям ты симпатичнее?
— Может быть, миледи… Все может быть. Вы готовы?
«К чему?» — хотела спросить Лота, но тут новый дворецкий лорда Элжерона шагнул вперед…

Свет. Тьма

— Лорд Маран, со свойственным ему остроумием, называет меня Половинчиком.
Логово Малиганов по-прежнему выглядит как жилище сумасшедших колдунов, решила Лота. Впрочем, ничего удивительного. Несколько веков кровавой бойни — и вот, пожалуйста. Словно идешь по скелету древнего чудовища. Свет фонаря выхватывает из темноты огромные кости, побелевшие и выщербленные от времени. На самом деле это каменные колонны, поддерживающие свод, — но попробуй убеди в этом свое воображение. Ощущение опасности не исчезает, а становится с каждым шагом сильнее…
Фонарь в руке Красавчика мигнул и погас.
Темнота.
Лишь перед глазами пляшут желтые пятна.
Лота почувствовала нарастающую дрожь во всем теле. Заколотилось сердце. Виски сдавило. «Камень-Сердце! — подумала Лота. — Как я, оказывается, отвыкла от причуд Логова».
Дрожь оборвалась.
— Прошу прощения, миледи, — прозвучал во мраке приглушенный голос Красавчика.
На него это тоже действует?
— С вами все в порядке? Сейчас я зажгу фонарь…
Лота выдавила смешок.
— Меня это не пугает, — сказала она. Сердце по-прежнему билось, как птичка в стеклянной клетке. — Я здесь выросла. Всего лишь дыхание Логова… Все дети Малиганов о нем знают…
— Не сомневаюсь, миледи.
Яким открыл дверцу и зажег фонарь. Лота в который уже раз поразилась внешности Половинчика.
Одно плечо нового дворецкого было заметно выше другого. Казалось, Якима когда-то разрезали на две неравные части. Затем, кое-как состыковав, сшили половинки — причем крупными стежками, заботясь не об аккуратности, а исключительно о прочности.
Более странного сочетания красоты и уродства Лоте видеть не доводилось.
Правая сторона лица — мужчина-мечта. Предмет обожания молоденьких (и не очень) девушек. Левая — оживший кошмар. Огромный шрам тянется по щеке, продолжается на шее и прячется в ворот рубашки.
— Как это случилось? — не выдержала Лота. Яким повернул голову. Выражение лица у него было странное. — То есть… я хотела сказать…
Красавчик поднял брови. Лота почувствовала, что краснеет.
— Дожил, — усмехнулся новый дворецкий. — Скажи кому — не поверят. Чистокровная Малиган боится задеть чувства какого-то кровососа.
— Я…
— Не смущайтесь, леди. Я готов пощадить вашу чувствительность и назваться вампиром. Или, быть может, носферату.
«Его обратили совсем недавно», — поняла Лота.
У молодых вампиров случается что-то вроде переходного возраста. Восстав из могилы, они какое-то время воображают, будто познали тайны жизни и смерти, и начинают держаться надменно и саркастически. Нечего терять, не к чему стремиться, самое страшное уже позади.
Это лечится временем. Или осиновым колом.
Лота пожала плечами:
— Я не люблю вампиров.
— Полностью с вами согласен, миледи. Я тоже терпеть их не могу.
У кастеляна Н. (как его там?) ресницы прозрачные, а брови такие светлые, что совсем теряются на фоне бледно-розового крупного лица. К тому же у кастеляна Н. глаза навыкате, а рот открывается вот так: бульб, бульб. Отчего кастелян Н. здорово похож на глубоководную рыбу.
И эта рыба сообщил Лоте, что лорд Элжерон (дядя Элжерон!) не хочет видеть племянницу. После того как сам пригласил ее в проклятое Логово. Но самое неприятное в другом. Лоте придется провести здесь несколько дней. Даже, возможно, неделю. Или месяц.
— Для вас приготовлена комната.
— Моя старая детская? — Лота неожиданно для себя обрадовалась.
— Что вы! — Н. выглядел оскорбленным. — Она слишком мала. Мы приготовили для вас…
Лота вспомнила, как при Красавчике ведут себя слуги. Словно их выхватили из воды и держат за жабры. А, казалось бы, прислугу, десятилетиями живущую среди Выродков, не так-то легко напугать. Особенно кастеляна Н., который вообще живет ожиданием собственной смерти. Окончательной и бесповоротной. Как и было обещано за верную службу…
— Я хочу видеть Древоточца, — сказала она.
— Прошу прощения, миледи, но…
— Как? — Лота посмотрела на кастеляна. — Его тоже нет?
— Это правда, миледи, — сказал Н. — Лорд Маран сейчас очень занят. Он просил передать свои извинения. Дело не терпит отлагательств.
«Вот оно что!»
— Древоточец повел кого-то вниз? Кого? Рыба закрыл рот и насупился. Лота улыбнулась.
— Ладно тебе, не такая уж это тайна…
— Маленький лорд Рэндом, — заговорил Н. после некоторых колебаний, — внезапно заболел. Три дня назад начались головные боли. Маленький лорд плакал. Леди Ирэн говорила, что это скоро пройдет и с детьми такое бывает… но лорд Маран решил иначе.
— А сама Ирэн?
— Леди Ирэн… — Н. замялся, видимо, подбирая выражение поделикатнее, — с тех пор находится в некотором волнении.
Дура в истерике, перевела Лота. И почему Ришье всегда так странно «везло» на женщин? Что общего у злого, упрямого и эмоционального Ришье с недалекой Ирэн, интересующейся только нарядами и балами?… Теперь эта наседка растит его сына.
А тебе, Лота?
Тебе разве везло с мужчинами?
Я замужем.
Тогда почему ты два месяца ложишься в холодную постель? А, девочка?
— Где живет Красавчик? Н. поморгал.
— Кто?
— Новый дворецкий.
— А! Миледи имеет в виду Половинчика? Его комната двумя уровнями ниже…
Язык как язык — красный и толстый. Лота внимательно рассмотрела его в зеркале, но ничего подозрительного не обнаружила. Никаких странных пятен. Что ж… по крайней мере, ее не пытались отравить. Хотя по вкусу местной стряпни этого не скажешь. Лота вспомнила завтрак и содрогнулась. Нет, выглядело все прекрасно. Подрумяненные булочки, желтое масло, аппетитно пахнущий пирог…
Лоту передернуло. Пирог был отвратительнее всего. Мало того что блюдо, изначально сладкое, пересолили —  он еще и жутко горчил! Нет, Элжерону явно пора сменить кухарку.
Наверняка это злобное и уродливое существо, эдакий горный тролль, ненавидящий все живое.
Лота взяла маленький серебряный колокольчик и позвонила. Через некоторое время в дверях появилась горничная — совсем еще юная девушка в белом передничке. Правда, ее отражение выглядело несколько смазанным, будто гладкая поверхность старалась оттолкнуть его от себя. Зеркала вообще не любят нечисть. Лота улыбнулась горничной.
— Миледи?
— Доброе утро, Розина. Убери это, пожалуйста. — Лота не уточнила, что именно, но та кивнула. — Мои вещи доставили?
— Пока еще нет, миледи.
По приезду в Ур, Блистательный и Проклятый, Лота остановилась в гостинице у южного портала: у дяди она рассчитывала погостить не больше пары часов, а потом — сбежать. Пяти минут было бы достаточно, если честно. Даже одной минуты. Логово нервировало. Логово давило и вызывало ненужные воспоминания. Безумное гнездо безумной семейки…
Что Элжерону нужно от нее? Мокрая Рука не слишком сентиментален. Вряд ли он просто соскучился. Старший Малиган славится холодной расчетливостью — если он пожелал видеть Лоту, значит, нашел ей место в своих планах.
«Только не продолжение рода, будь, хаос, милостив».
«Я замужем, — повторила Лота как заклинание. — Замужем. Почему же эти проклятые два месяца…»
— Миледи? — Горничная смотрела с плохо скрываемым любопытством.
— Спасибо, Розина, на этом все.
Когда горничная ушла, нагруженная подносами с неудавшимся завтраком, Лота вздохнула.
Даже три дня в Логове — очень долгий срок. Что уж говорить про месяц…
В этот момент Лоте захотелось оказаться за сотню лиг от родового гнезда. Желание было настолько сильным, что она почти наяву увидела, как надевает платье, закалывает волосы, чтобы не падали на лоб; берет в одну руку шпагу, в другую — пистолет и — прорывается с боем, если нужно.
«Пусть попробуют меня остановить».
Даже не подумают, увы.
«Не торопись, — сказала себе Лота. — Сначала все разузнай. Ты для этого сюда и приехала. Это твоя семья. Твои чокнутые, горячо не любимые родственники. Величие клана Малиганов, помнишь? Мы, Выродки, должны держаться вместе. Так что успокойся и займись делом. О бегстве подумаешь позже». — Лота выпрямилась.
Для начала займемся собой.
В зеркале отразилась молодая женщина в прозрачном пеньюаре с кружевами. Голубоглазая брюнетка «с интересной бледностью».
Скулы высоковаты, глаза слишком широко расставлены — хотя что-то кошачье в них, несомненно, есть. Что приятно. Подбородок четко очерчен, но тяжеловат. Нос слишком длинный…
Сколько еще недостатков ты сможешь найти?
Верно. Лота вздохнула и велела себе остановиться. Так можно дойти и до испорченного на весь день настроения… Однако великий человек придумал все эти белила, пудры, помады и прочие приятные мелочи. Попробуем подчеркнуть достоинства и замаскировать недостатки. Для начала выровнять цвет лица, спрятать весн… Камень-Сердце! Веснушки-то откуда?!
Все-таки настроение она себе испортила.
Лота отложила пуховку. На столике перед зеркалом, среди разноцветных баночек и шкатулок, чужеродным предметом смотрелся большой пистолет. Полностью заряженный, с серебряной пулей. Второй такой же остался под подушкой. Лота сама его туда положила.
«Только не говорите, что в Логове нечего и некого бояться, — подумала Лота с горечью. — Я здесь выросла. И это были не лучшие семнадцать лет моей жизни».
Последующие двенадцать лет, проведенные вне родового гнезда, оказались гораздо приятнее.
«И все-таки зачем я понадобилась Элжерону?»
Вампир отложил книгу и поднялся с мягкой грацией хищного зверя. Увечье на ловкости Красавчика, кажется, никак не сказывалось. Интересно, подумала Лота, смогу я с ним справиться? Если он как следует меня разозлит?
Яким поклонился. Как всегда — с невероятным изяществом.
— Миледи?
— Доброе утро, Красавчик. Ничего, что я без приглашения?
— Мой дом — ваш дом, миледи.
Очень мило. Особенно если вспомнить, где обычно обитают вампиры.
За его спиной Лота увидела ряды полок, а на полках — книги, книги, книги… Да сколько же их? Не меньше пары сотен. Он что, ограбил библиотеку регента? В любом случае вампир нашел идеальное место для хранения награбленного. Хотелось бы посмотреть на того сумасшедшего законника, что посмеет сунуться в гнездо Малиганов.
— Я много читаю, — пояснил Красавчик, заметив ее взгляд. — Это создает иллюзию жизни.
— Но… откуда?
— Лорд Фер был очень любезен.
Еще бы. Книжный Червь просто счастлив, если удается всучить кому-нибудь один из своих пыльных фолиантов. Даже если этот «кто-нибудь» — наглый, самовлюбленный вампир.
«Ты не за этим сюда пришла».
Правильно.
— Где обитает Жан? — Красавчик покачал головой. — Не здесь, миледи. Жан за последнее время несколько сдал. Вы заметили цепь? — Элжерон приказал ее сделать лет восемь назад. Еще во время моего последнего визита. Но я не думала…
— Боюсь, на цепи он и останется — до истинной смерти. Увы, миледи. Даже слуги Малиганов не вечны… Под старость упыри теряют разум. Превращаются в зверей. Интересно, на себе подобных они бросаются?. — Не боишься, что Жан свернет тебе шею? Он чудовищно силен.
Яким посмотрел на Лоту. В этом взгляде она уловила нечто странное — словно огромный провал. Потом все скрыла ирония.
— Не думаю, миледи. Жан меня любит.
— Откуда ты знаешь?
— Я даю ему кроликов — разве этого недостаточно?
Вампир-циник — это что-то новое. Но ему удалось поразить тебя, девочка. Не правда ли?
— Это жестоко.
— Вы считаете? — Красавчик покачал головой. — Я даю ему кроликов по часам. Он все время голоден. В таком возрасте и в таком состоянии кровь нужна понемногу, но часто. Чем чаще, тем лучше. Жан очень старый, к тому же жить со скрижалями в груди… Понимаете, миледи? Серебро убивает Жана второе столетие подряд. Удивительно, что он вообще так долго протянул… Жан — разрешенный вампир.
— А ты — нет? Красавчик улыбнулся.
— Понятно. И почему Элжерон…
— Кхм, — сказал вампир.
— Не Элжерон? Тогда кто? Корт? Лорд Молния никогда бы…
— Мне кажется, лорду Молнии понравилось это не больше, чем вам, миледи.
— Я не говорила, что мне это не нравится… Древоточец! Как я сразу не догадалась. Он тебя нашел?
— Ваша догадливость делает вам честь.
Слово «честь» вампир произнес слегка в нос — как делают южане.
Внезапно Лота поняла, что напоминает ей выговор Красавчика.
— Ты лютецианец?
Красавчик улыбнулся.
— Возможно, миледи. Не могу сказать точно. Вампиры плохо помнят жизнь до рождения.
— А ты… что ты помнишь?
Некоторое время Красавчик смотрел на Лоту. Молчал.
«Я на самом деле хочу знать. Поверь мне».
Вампир подошел к книжному шкафу. Повернулся к гостье спиной, игнорируя приличия. Со стороны казалось, что он читает названия на корешках.
— В основном лица, — заговорил Яким. — Цвета. Иногда запахи. Это очень странно, миледи… Трудно объяснить. Запахи, просто запахи — отдельные, несвязные, они не образуют единой картины, как сейчас. Словно из другой жизни. Большинство вампиров не различают цвета, миледи. Запахи заменяют нам привычную картину мира, окрашивают все в полутона. Черный мир, серый, очень редко — желтый… И свет, который видят все вампиры, — холодный, пугающий, безжалостный. Это серебро.
Красавчик помолчал.
— Красноватый свет, — сказал Яким. — Вот что мы видим. Любой из нас. Этот свет режет глаза, миледи.
Он повернулся, заставив Лоту отступить. В глазах вампира была боль.
— Вы знаете, что такое скрижали запрета? Это серебряные скобы — небольшие, размером с фалангу пальца. — Вампир показал. — И серебра там совсем чуть-чуть — но у этих малышек огромная власть над такими, как я… В гетто это называется: «приютить Серебряного Джона».
Красавчик дернул плечом, сгорбился — стал в этот миг неуловимо похожим на старого Жана.
— Разрешенных вампиров немного. Им завидуют, их боятся. Они единственные, кто может выходить из гетто. Слуги, привратники, ищейки, мясники. Иногда — солдаты. Попасть в диверсионный отряд мечтают многие. Там можно быть почти на равных…
Пауза.
— …на равных с людьми, — закончил он. Поднял голову в упор посмотрел на Лоту. Ну что, урожденная Малиган, читалось в его глазах, что ты на это скажешь? «Ничего».
— А ты? — спросила Лота.
— Я предпочитаю быть свободным.
— Но ты же служишь Элжерону?
Яким улыбнулся. Своей прежней издевательской улыбкой.
— Верно, миледи. Служу.

«Кроме орков, носферату и собак».  
(Предупреждение на дверях общественной библиотеки Ура, Блистательного и Проклятого.)

«Вампирам и собакам вход запрещен».  
(Вывеска на входе в кабачок «Веселая гусеница».)

«Гнилушки — вон из Ура!!!!!»  
(Надпись на стене квартала Склепов.)

Ужин был изумительно плох. Снова все выглядело, как на картинке, запах сводил с ума — но, увы! Повар Элжерона продолжал ненавидеть человечество.
«Интересно, телятина-то в чем перед ним провинилась?»
Несмотря на голод, Лота смогла проглотить только пару кусочков. Положила нож и вилку, отодвинула поднос. От горечи сводило язык. Сколько можно, в конце-то концов?! Надо пожаловаться кастеляну. Или пойти на кухню, найти Повара и пристрелить на месте. А что? Вполне в духе семейных традиций.
Камень-Сердце, конечно, нет! Сварить в котле — вот стиль настоящего Малигана. Или, там, превратить в коврик с глазами… А пристрелить — это детство.
Лота вздохнула. Живот подвело, как бывало раньше, когда, заигравшись с Ришье и Гэвином, она пропускала разом обед и ужин. Тогда, помнится, очень выручал визит к кому-нибудь из родственников… К кому-нибудь не из самых жутких, конечно.
Хотя мама бы не одобрила, если бы узнала.
У каждого Малигана, жившего тогда в Логове, имелись свои повара и свои запасы еды. Семейная паранойя. В те годы, правда, Логово было гораздо более обитаемо.
Прийти в Логово решится далеко не всякий. Гнездо сумасшедших колдунов мало располагает к разговору о делах. А дела — это золото. Время сейчас такое, что влияние клана держится не столько на Древней крови и черной магии, сколько на деньгах. Все кланы это понимают. Слотеры делают магическое оружие. В этом они лучшие. Морганы — специалисты по портальным переброскам на дальние расстояния. Специальность Треверсов — заклинания стазиса для армейского провианта, промышленных зомби и так далее…
Финансовая мощь клана Малиганов издавна держится на производстве големов.
Любые големы — от простеньких игрушечных до огромных «топтунов». Или, например, «плывуны», которых заказал флот Ура, Блистательного и Проклятого. Это тоже работа клана Малиганов. Железные великаны вращают огромные колеса, которые двигают корабль вперед. Пока спущено на воду всего два судна, оснащенных «плывунами». Но вскоре, похоже, парусная эпоха закончится. Даже галерам и галеасам, на которых вместо живых гребцов — големы, придется потесниться.
Поэтому кроме Логова у клана есть еще Малиган-Отель. Чистый и опрятный городок неподалеку от Ура. Там не свисают с потолка скелеты, а комнаты не норовят закусить неосторожным гостем…
В животе заурчало, и Лота сразу вернулась с небес на землю.
К кому бы сходить в гости?
Ну, уж не к Красавчику точно.
Ирэн из деликатности не заметила, что гостья в одиночку опустошила блюдо с пирожными. Это было вкусно! Лота пожалела, что пришла не к обеду. Придется довольствоваться малым. — Еще шоколада?
— С удовольствием, — сказала Лота.
Ирэн встретила ее на удивление радушно. Даже обрадовалась, хоть и с оттенком нервозности. Сначала Лота приняла это на свой счет. Потом догадалась. Дело в Рэндоме, сыне Ирэн. Древоточец повел мальчика вниз, к Чертогу тысячи ответов. Они все еще не вернулись. И хозяйка за внешней оживленностью прятала тревогу…
Сейчас они пили шоколад, привезенный из Ханнарии, и болтали, как две подружки. Сначала Лота слушала о Рэндоме, потом о Рэндоме, наконец снова о Рэндоме. Эта тема Ирэн не надоедала. Какой мальчик хороший и умный, забавный и хитрый, ласковый и упрямый. Какой он обаяшка и какой у него волевой характер… Настоящий мужчина.
О Ришье, отце мальчика, не было сказано ни слова. Словно его никогда не существовало.
— Будь осторожнее, сестра, — обронила Ирэн как бы между прочим. Лота насторожилась. — Элжерон что-то задумал. Возможно, это глупо… но я бы на твоем месте просто сбежала.
— Я понимаю, — сказала Лота. «Спасибо, сестра». Вдруг свет заморгал. Лота почувствовала нарастающую дрожь во всем теле. Погас фонарь, затем еще один. Потом все прекратилось. Свет вновь стал ровным.
— Очень близко, — произнесла Ирэн. — Что?
— Дыхание. У Логова в последнее время плохое настроение.
Лота смотрела на Ирэн и пыталась найти в себе ту неприязнь, что раньше заставляла ее грубить сестре. Тщетно. Что-то изменилось.
Между ними больше не было Ришье.
Лота сняла фехтовальную маску и отсалютовала противнику. Потом вспомнила, что у нее мокрое лицо, и отвернулась.
«Перед кем выделываешься, девочка? Перед вампиром?»
У Лоты — боевая шпага, у Красавчика — учебная рапира. Лота — в защитном снаряжении, Красавчик фехтовал с открытым лицом. Впрочем, обычный клинок, без серебряного покрытия или наложенного заклятия, не мог причинить ему вреда. Уколы, нанесенные Лотой, вампир залечивал очень быстро. Да и не так их было много, этих уколов…
— Семнадцать — восемь, — сказала Лота. — Ты победил.
Ребра болели — несмотря на кожаный нагрудник. Лота представила, что случилось бы, если бы Красавчик бил в полную силу. При его скорости — это страшно. Ни один доспех не выдержит — конечно, при условии, что выдержит клинок… Недаром урские диверсионные отряды, набранные из вампиров, наводили такой ужас на лютецианцев, Впрочем, те быстро приспособились.
«Зануда Ришье».
Да, братец помешан на таких странных вещах, как история и военное искусство. Лота вздохнула. «Иди к хаосу — из моей головы, Ришье!» Слишком часто она в последнее время о нем вспоминает.
— Вы хорошо держались, миледи, — сказал Красавчик за ее спиной. Было непонятно, говорит он серьезно или опять насмешничает. — Заставили меня попотеть.
Лота фыркнула.
— Я не шучу, — сказал Яким. — У вас есть стиль.
У кого стиль точно есть, так это у Красавчика. Его манера отличалась от той, что ставили Лоте, но была не менее эффективна. Так кто он был в прошлой жизни? Нобиль Лютеции? Или армейский учитель фехтования? Ну уж нет! Вампира отличали умение держаться и чувство собственного достоинства. В нем чувствовалась порода. 
Лота подошла к столу. Выбрала полотенце и обтерла лицо. Они с Красавчиком убивали время всеми возможными способами. Насмешливые пикировки, разговоры об искусстве и политике, сплетни, книги, прогулки по Логову — теперь вот фехтование. А что будет дальше? Танцы? Ужин при свечах в фамильном склепе?
«Докатилась».
Скорее бы уже Маран вернулся.
— Почему? — спросила Лота.
— Я предпочитаю черное, миледи. Труднее ошибиться. Вампирам, знаете ли, очень сложно выбирать гардероб. — Красавчик усмехнулся. — И еще сложнее с кем-нибудь советоваться… Еще вопросы?
Игра в «три честных ответа» была забавной. С вампиром особенно. Когда стемнело, они с Красавчиком вышли из Логова и расположились на вершине холма. Такое ощущение, что вокруг — только звезды. Лота сидела на траве с бокалом вина, а Яким расхаживал рядом. Хаос знает, что у него там в бутылке, но он порядочно захмелел. Жаль, мне это не удается: Древняя кровь покрепче любого вина.
Ладно, последний вопрос…
— Как ты попал на службу к Мокрой Руке?
— О! — Красавчик остановился.
Лота против воли прыснула. Пожалуй, к необычной внешности дядиного дворецкого можно привыкнуть — в этом даже есть своя изюминка. Красота и уродство, слившиеся воедино. Вернее, сросшиеся…
— Это заслуживает отдельной истории, миледи, — сказал вампир. Приложился к бутылке. — Как вы уже знаете, меня нашел лорд Маран. Но вы не знаете, где он меня нашел… — И где же?
— В квартале Склепов. В гетто. Лота подняла брови.
— Но… подожди, у тебя же нет скрижалей?
— Скрижали? — Красавчик сделал большой глоток. Дернул щекой. — Запрет на гипнотизирование, запрет на трансформацию, запрет на питье иной крови, кроме донорской, запрет на сотворение себе подобных… Святая кровь! Да я это наизусть помню. — Он помолчал. — Видите ли, миледи. Пока я был молодым и неопытным носферату, на меня объявили охоту… Были причины. Мне пришлось скрываться. Я бежал в Ур. Но это оказалось ничем не лучше…
— Почему? — спросила Лота.
Яким криво ухмыльнулся. Допил бутылку и отбросил в сторону, не глядя. Помолчал.
— Вы знаете, как охотники находят вампиров? — Глаза Красавчика отсвечивали в темноте. — Нет, не таких, как я. Более старых, более слабых, более голодных… Мне повезло,
что лорд Маран выбрал меня. Иначе я мог бы стать таким, как они. Это не слишком приятное зрелище, миледи. Вы заметили, у Жана почти нет нижней губы? Он стар и болен, плоть его разлагается… Мы называем таких вампиров «гнилушками». Эй, гнилушка!
В гетто это самое страшное оскорбление.
Охотники находят вампиров по звуку. Гнилушки всегда хотят есть. Даже во сне. Они лежат и жуют собственную плоть. Поэтому у Жана нет нижней губы. Но он еще не так плох. Я видел гнилушек настолько обглоданных, что кости их казались скрепленными проволокой. Они могли только лежать и жевать. Чавк. Чавк. Чавк. Если вы услышите этот звук — где-то рядом вампир. Лежит в земле и ждет охотников. Возможно, для такого кол в сердце — наилучший выход…
Но охотники не заходят в гетто.
Знаете, сколько носферату в городе, миледи? Примерно десять тысяч. Ур, Блистательный и Проклятый, нашел когда-то решение проблемы вампиров — решение настолько же блистательное, насколько — я надеюсь! — будут прокляты те, кто это придумал… Максимилиан, прапрадедушка нынешнего короля, договорился с одной из вампирских семей. Это был союз равных — как думал некромейстер. В знак доверия к людям носферату носили серебряный знак, означающий, что они не будут превращать людей в вампиров. Так появилась первая скрижаль. Тогда, кстати, ее носили на шее, в ладанке, а не вживленной…
Король Макс был умным человеком. И, как впоследствии выяснилось, очень коварным. С помощью союзников он подчинил или уничтожил остальных вампиров. Освободил Ур от владычества мертвых, а во владение союзникам выделил землю, которая стала кварталом Склепов. Затем, постепенно, скрижалей стало больше. Две. Потом три. Но это уже было после смерти Максимилиана. При наследниках Макса появилась четвертая скрижаль. И постепенно квартал стал таким, как сейчас. Земля вампиров превратилась в гетто…
— Я знаю историю, — сказала Лота. — Меня удивляет другое. Почему вампиры просто смотрели, как это происходит?
— Это смешно, миледи, но мертвые люди предпочитают жить тем же, чем живут живые. Надеждой. — Красавчик выдавил смешок, — Изначально скрижали обещали избавление от дневных страхов. От ужаса перед тем, что откроешь глаза и увидишь перед собой не крышку гроба, а опаляющее солнце. Или ощутишь, как кол приколачивает тебя к могиле — на этот раз навсегда. Прими в грудь серебро — и Ур защитит тебя от этого. — Яким помолчал. — Конечно, без протестов не обошлось. Случались даже бунты. Вы знаете, что однажды Ур, Блистательный и Проклятый, целых две ночи принадлежал носферату? Кровью все улицы залили… идиоты!
Лота молча слушала.
— Но это неважно, — сказал Красавчик. — Важно другое. Все осталось по-прежнему. Я прожил в гетто два месяца. И я теперь знаю, куда попаду после истинной смерти… Это был ад, миледи. Там я встречал вампиров, сражавшихся под знаменами легендарного Виктора Ульпина. Повелителей крови, убивших больше людей, чем недавняя вспышка Желтой чумы. Ветеранов, участвовавших в Войне кланов, причем за стороны, название которых я даже никогда не слышал…
Они никому не нужны.
Они ни на что не надеются.
Груды мяса в номерных гробах.
Вот так, миледи, — сказал Красавчик. — Вот так.
— Жан все время что-то жует, — сказал Половинчик, обходя комнату и зажигая факелы на стенах. В таком свете обиталище Жана выглядело особенно убого. И даже несколько зловеще. — Ему без разницы что — урское жаркое или эребский ковер… Боюсь, с книгами Жан обошелся бы точно так же — разве что они показались бы ему жестковатыми… А вот кроликов он любит. Правда, Жан? А ну скажи: кролик.
— Кэ-олик, — повторил Жан. Его глаза не отрывались от Клетки. — Е-а!
— Молодец. — Красавчик открыл клетку. — Хороший мальчик. Держи!
Кролик, кажется, не совсем понимал, что его ждет. Даже когда оказался в скрюченных лапах старого вампира…
«Пугающая доверчивость». Жан заурчал.
Лота посмотрела на Якима. Тот стоял в тени, лицо его было отрешенным.
— Почему ты возишься с Жаном?
Красавчик пожал плечами. В его исполнении — одно плечо выше другого — движение получилось очень грациозное. Словно фигура экзотического танца.
— Думаешь, к исходу четвертого столетия я буду выглядеть лучше? — Красавчик без привычной улыбки смотрел на довольно урчащего Жана.
Кролик отмучился, на белой шерсти остались следы грязных пальцев. Жан прижал добычу, сунул в рот пушистую лапу и принялся жевать. Лоту передернуло. Чавк, чавк, чавк… Красавчик не отводил взгляда. Не смотри, мысленно попросила Лота, не надо. Губы Красавчика на мгновение искривились…
— Сомневаюсь, — сказал вампир и отвернулся.
«Злобное и уродливое существо, эдакий горный тролль» оказался миловидной женщиной лет пятидесяти. Лицо у кухарки было круглое, на щеках — ямочки, как у человека, который часто и с удовольствием смеется. Совершенно нетипичное для обитателя Логова лицо. Кроме того, она была живой. Совершенно нетипичное для прислуги Малиганов состояние.
— Чем могу служить, миледи?
Лота помедлила. Что-то здесь не так. Взгляд у кухарки был открытый и уверенный.
— Как ваше имя?
— Элис Харди, миледи. — Кухарка смотрела с любопытством. — Вам понравился обед? Простите мою дерзость, но…
Лота растерялась.
— Мне сказали, для вас нужно готовить по особому рецепту. — Кухарка выглядела уже не так уверенно.
«Ах, вот оно что!»
— Кто сказал? «Кажется, я уже знаю ответ».
— Лорд Маран, — ответила Элис Харди. — Что-то не так, миледи? Вы знаете, я редко готовлю с применением морской соли… Только для лорда Элжерона. Не уверена, что у меня получилось… Миледи?
— Вполне, — сказала Лота.
— Я принесла кролика.
Красавчик молча смотрел на девушку. Потом вдруг, решившись, взял с кресла шпагу в черных ножнах. «Вампирам очень сложно выбирать гардероб, — вспомнила Лота. — И еще труднее с кем-нибудь советоваться…»
— Хорошо. Пойдемте со мной.
Кролик был рыжий, а не белый, как в прошлый раз. Яким держал клетку на весу. Сегодня вампир был непривычно молчалив и серьезен.
Жан все не шел.
В комнату старого вампира они решили не спускаться — остались в зале, от которого отходили в стороны несколько туннелей. Стрелка Галлегенов? Хелленов? — Лота не помнила. Горели факелы, но в зале было темновато. Он представлял собой небольшой восьмиугольник, накрытый куполом с росписью. Полустертые черные фигуры изображали битву Малиганов с одним из исчезнувших кланов Древней крови. Полулюди-полуволки, кошмарные твари со змеиными головами, гиганты и карлики, некроманты и колдуны, уроды и красавцы — сплелись в единой схватке.
Есть даже знакомые. Вон там, в углу — молодой человек с орлиным носом, в доспехах — Элжерон. Его противник — человек-тигр. Тигр стоит на задних лапах, морда запрокинута, а через его голову проходит стилизованное изображение Морской волны. Так мастер обозначил Талант Мокрой руки…
«Кстати».
— Элжерон приехал, — сказала Лота.
— Я знаю.
Вампир казался чем-то озабоченным. «Оставь его в покое, девочка».
Наконец Лота услышала звяканье металла. Затем — шаркающие неровные шаги. Из туннеля появился Жан. Старый вампир в красноватом свете факелов щурился — и выглядел еще более уродливым, чем обычно. Сплюснутый низкий лоб…
— Жан, ко мне, — негромко приказал Красавчик.
Он поднял клетку повыше — старому вампиру пришлось задрать морду, чтобы принюхаться. Рыжий кролик в панике забился в угол. «Вампиры чувствуют запах крови», — вспомнила Лота. Для них он всегда разный. И поэтому они никогда не спутают одного человека с другим.
— Е-а! — сказал Жан довольно. Потянулся к клетке… И тут Красавчик его ударил.
Жан отступил на шаг и заскулил.
— Иди сюда, — сказал Яким.
Жан неуверенно приблизился. Серый, жалкий… отвратительный…
«Камень-Сердце!»
Красавчик снова ударил. Старый вампир упал. Движение дворецкого было таким быстрым, что Лота видела только смазанную тень…
Она наконец пришла в себя.
— Прекрати! Я приказываю!
Красавчик медленно обернулся. Глаза — темные провалы.
— Он даже не вампир, — сказал Яким. Лота отшатнулась. — А уж человеческого в нем и подавно ничего не осталось. Кого ты жалеешь? Это тварь. Тупая голодная тварь.
Он повернулся к Жану и сказал громко:
— Эй, гнилушка! — Ничего не случилось. Красавчик снова посмотрел на Лоту.
— Видишь? В гетто меня бы уже… Рычание.
В следующий момент Жан оказался рядом с Красавчиком. Поднял молодого вампира над головой, словно тот был невесомым, и — швырнул через весь зал. Глухой стук. Яким врезался в стену, упал на землю, как мешок с требухой, — И остался лежать. Клетка тоже отлетела — но не сломалась, только перекосилась. Рыжий кролик внутри бился и верещал.
Лота замерла.
«Какого?!»
Потом выхватила пистолет. Так, взвести курок… серебряная пуля…
— Жан, перестань! — закричала она.
Старый вампир не обратил на нее внимания. Оскалился и зарычал. Потом переваливающейся обезьяньей походкой двинулся к Якиму, волоча за собой цепь.
Лота вскинула пистолет. Прицелилась Жану в ногу. А хаос! Кого это остановит! Подняла пистолет выше, чтобы попасть в тело. Помедлила, задержала дыхание… Нажала на спуск. Вжж. Щелк…
Жан шел.
Осечка!
— Плохой мальчик, — сказал Красавчик, пытаясь подняться. Выглядел он неважно. Левая рука выгнулась под странным углом. — Ничего не получишь.
— Красавчик, хватит! — крикнула Лота. Заново взвела курок. Порохового рожка у нее с собой не было. Оставалось надеяться, что пистолет все же выстрелит. — Не дразни его, идиот!
— Скажи: кролик! — Яким попытался ударить старого вампира, но промахнулся. В следующее мгновение его вздернули вверх.
— Не гни-у-шка! — сказал Жан.
— Значит, гордость у тебя все-таки осталась? — Яким начал смеяться.
Жан мотал его, как пес кошку, а Красавчик хохотал. Неровный свет факелов превращал эту картину в уродливое, но завораживающее зрелище. Мистерия. Черно-красное, с резкими тенями…
Лота прицелилась. Камень-Сердце! Получится… я знаю, У меня получится…
Жан отбросил Красавчика к стене. Оскалился. Пасть у него была вымазана кровью.
Лоту охватила дрожь. Ствол пистолета ходил ходуном. Она положила оружие на локоть левой руки, прицелилась…
Пламя факелов вдруг задергалось.
Получится!
Лота плавно потянула спусковой крючок…
Факелы разом полыхнули и — погасли.
Дыхание Логова. Все дети Малиганов о нем знают. 

Тьма

Остановить выстрел она уже не могла. Вжж. Бух! Темноту разорвало вспышкой. Тугой и резкий звук. В краткое мгновение Лота заметила горбатого Жана и лежащего Красавчика… Как на картине Питера Брайгеля… Темнота.
Перед глазами — скачут пятна. От выстрела Лота почти ослепла. Сердце бешено колотится. Невыносимо пахнет порохом.
Дрожь стала болезненной. Казалось, сердце вот-вот остановится…
И тут дрожь оборвалась. Стало тихо.
«Попала или нет?»
В наступившей тишине было слышно, как где-то течет вода. Лота замерла. Кап. Кап. Шшшш.
«Красавчик, ты — тупой ублюдок!»
Сейчас она была беспомощна. Вокруг — густая тьма со всполохами пятен. Лота знала — эти пятна существуют только в ее воображении. В отличие от многих из своей семьи, она плохо видела в темноте… если только…
Глухой удар…
Дико закричал Яким. Лота почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом.
«Я ненавижу тебя, Красавчик!»
Кажется, он достаточно ее разозлил.
Она вслепую побежала вперед, повторяя про себя: тупой ублюдок, тупой уб…
Крик.
Лота почувствовала, что изменяется. Обычно это был взрыв — и жуткая боль. Сейчас — мягкое перетекание. Словно вся она — расплавленный металл, который переливают из одной формы в другую. Вот, вот…
Перелили.
Лота встала на все четыре лапы, ударила хвостом и зарычала.
Темнота стала прозрачной.
Теперь она видела все.
Стиснутый стенами Логова мир вокруг наполнился движением, яростью и болью.
Вспышка боли! Жан, хоть и старый, все же оставался вампиром. Даже пантере с таким сложно справиться. Лота отлетела, ударилась о землю, вновь поднялась и изготовилась к атаке. Плечо стало горячим. По черной шкуре потекла кровь.
Жан стоял, оскалив клыки. Изуродованный, с вытекшим глазом. Уцелевшее око горело желтым огнем. Позади него куском фарша лежал Яким.
Лота зарычала.
За спиной Жана поднялся Красавчик. Лота не знала, чего ему это стоило. Кости так быстро не сращиваются — даже при его способности регенерировать. Лицо залито кровью. Он коротко замахнулся…
Ударил.
Жан завизжал так, что заложило уши. А потом умер.
Ребра болели — несмотря на кожаный нагрудник. Лота представила, что случилось бы, если бы Красавчик бил в полную силу. 
«А если у него не будет шпаги?»
Яким посмотрел на Лоту.
— Миледи, — сказал Красавчик. Поднял правую руку. Она дымилась. Яким разжал пальцы — на ладони лежала сплющенная серебряная пуля. Плоть вокруг почернела и словно бы тлела изнутри. Из трещин сочился вязкий дым. — Вот так, — сказал вампир. И упал.

Глава 8 РОДСТВЕННИКИ

Лота

Море наступало с ленцой и небрежением, как идет в атаку иной дворянин — расстегнув на груди рубаху и зажав в зубах травинку. Волны набегали на берег и откатывались назад, слизывая песок — расслабленно, словно в истоме. Не очень ш-ш-ш и хотелось, говорили они. В другой ш-ш-ш раз. Море в свете зари казалось черным и густым, как сантагское вино.
У самой кромки прибоя, на возвышенности, торчало сухое дерево, похожее на рыболовный крючок.
«Или не дерево?»
Лота не знала. Она оторвала взгляд от окна, провела рукой по проему. На пальцах осталась кирпичная пыль. Не красная. Скорее — цвета старой охры. В остальном ладонь была совершенно чистой. Никакая грязь в проеме не задерживалась. Еще одна загадка Рассветного окна…
Не считая, конечно, вида на неизвестный берег неведомой страны.
Лота достала платок и вытерла пальцы. В левом плече серебристо дрожало, словно задели натянутую струну. Там, куда пришелся удар Жана.
«Не хочу об этом думать».
Прошло два дня. Рана еще слишком свежая. Конечно, на Малиганах заживает как на собаках, но все равно. Регенерация — это очень индивидуально. Как и ночное зрение. Некоторые из семьи умудрялись отращивать утраченные руки и ноги, кто-то восстановил выжженные палачом глаза. Джорджи, прозванный Малышом, в возрасте двенадцати лет потерял половину головы. Свалился в расщелину, бродя по заброшенному ярусу Логова. Когда его нашли, он был жив и здоров.
На удивление. Хотя лучше бы умер.
С тех самых пор — дурачок Малиган. В сочетании с Талантом — совершенно неуправляемое создание. Рядом с Джорджи любой металл превращался в живое существо. Канделябр мог укусить, меч выползти из ножен и скрыться под столом. Как вели себя пистолеты или монеты, лучше было не вспоминать.
Для семьи это был удар. Джорджи считался надеждой клана.
В отличие, скажем, от Ришье.
«Или от тебя самой?»
Лота вновь посмотрела в окно. Вишневые волны накатывались на берег; одиноко торчало дерево, похожее на крючок.
Случай с Жаном что-то изменил в ней. Так пробивается бурный поток через плотину и течет дальше — уже широко и свободно. Лота чувствовала, что в любой момент может превратиться — и сделает это мягко, на все четыре лапы. То, что раньше требовало невероятного напряжения душевных сил (разозлите меня кто-нибудь, пожалуйста!), стало вдруг не сложнее утреннего одевания. Достаточно просто захотеть.
«Ну, хоть на этом спасибо Красавчику».
Каждый из детей Древней крови обладает Талантом. Лота не исключение.
«А как же Ришье?»
Не знаю.
И никто не знает. Разве что… Маран Древоточец? Повитуха хаоса, как называют дядю в клане, упорно молчит по поводу Ришье Малигана…
Лота смотрела в окно. За спиной была темнота Логова, гулкое эхо портальной Стрелки, а за окном — рассвет.
Когда-то Ришье часами простаивал здесь.
Рассвет на морском берегу в неведомой стране. Рассвет, словно нарисованный на дощечке вишневого дерева и покрытый лаком… Не очень ш-ш-ш и хотелось, говорили волны. В другой ш-ш-ш раз. Сухое дерево у кромки прибоя…
«Никто ведь так и не решился шагнуть в этот портал?» — подумала Лота.
«По крайней мере, никто не вернулся оттуда, чтобы рассказать».
— Как же ты себя ненавидишь, — сказала Лота.
— Я? — Красавчик удивился. Свет фонаря падал ему на лицо. — О нет, миледи… Ошибаетесь. Я вполне научился себя терпеть.
Выглядел вампир неважно. Вместо обычной бледности — болезненная желтизна. Правая рука забинтована до локтя и подвешена на перевязи. На белых бинтах — темные пятна. Раны от серебра так просто не затягиваются.
Лота помолчала. Огляделась — вокруг тьма. Опять тьма. Жизнь в Логове кого угодно приучит к пещерному существованию.
«Только не меня, будь, хаос, милостив. Боже, как я устала».
Она перевела взгляд на Красавчика. Даже смотреть на него было больно.
— Зачем ты это сделал? Красавчик поднял брови.
— Что именно, миледи?
— Я говорю про Жана.
— Ах да, конечно, — сказал он с горькой издевкой, — убийство разрешенного вампира считается преступлением. Я совсем забыл.
Лота вскипела.
— Не делай вид, что не понимаешь!
— Я понимаю, миледи.
Они не виделись четыре дня. За это время Лота успела десять раз вспомнить и хорошее, и плохое. «Выкинь его из головы, девочка!» Но я должна разобраться… «Должна?»
— Тогда почему?
Красавчик пожал плечами. Камень-Сердце! Как можно быть одновременно таким притягательным и таким отталкивающим?
— Вам надо быть осторожнее, — сказал вампир медленно. Он сделал шаг и посмотрел Лоте в глаза — в упор, близко-близко. Зрачки его мерцали…
Это было странно. И завораживающе.
— Что… что ты имеешь в виду?
Внезапно взгляд Красавчика изменился. Стал холодным и пустым, как у голема.
— Что случи…
— У меня хороший слух, миледи, — перебил ее вампир. Лота растерялась. Словно открыла дверь в теплый летний день, а оттуда хлестнул ледяной ветер с дождем. — Сейчас я слышу, что ваше сердце бьется чаще, грудь вздымается и кровь шумит в висках. Возможно, я груб и бестактен… но миледи чувствует желание?
У Лоты от возмущения задрожало внутри. Даже в раненом плече отдалось. Так бы и треснула этому… глупому, насмешливому… идиотскому идиоту! «Миледи чувствует желание?» Да уж конечно. Миледи чувствует бешенство!
— Ты — проклятый гнилушка!
На мгновение Красавчик замер. Потом поклонился:
— Такая прямота делает вам честь. Высказывание вполне в духе лорда Элжерона.
«Ах ты!»
— Вернее, лорда Марана, — сказали за спиной Лоты. — Половинчик, ты совсем вскружил голову моей племяннице! Лота, милая, не правда ли, Половинчик на редкость обаятелен? Даже я заслушался.
Голос был знакомый.
— Маран?
— Можешь звать меня дядей, девочка. Не люблю я эти церемонии.
Древоточец шагнул из темноты — огромный, как башня; ухмыльнулся. Получается, Маран хаос знает сколько времени стоял рядом, а она не замечала! С ее паршивым ночным зрением — неудивительно. Но — Красавчик?… Предатель! Лота повернулась к дворецкому:
— Ты знал?
— Конечно. Я же вампир.
Древоточец расхохотался:
— Не правда ли, редкостный мерзавец? Мне повезло, что я нашел его первым. Такой талант не должен пропадать в безвестности…
Элжерон занял место во главе стола, рядом встал Корт, сложив руки на груди. Лорд Молния, как его называют в Уре, небольшого роста и не слишком умен, но зато выполнит любой приказ дяди и умрет, если потребуется. Смешной Малиган. Можно подумать, Талант Корта — верность. Уж на что бесполезная вещь. Скорость гораздо лучше. Даже из такого, казалось бы, невыгодного положения Молния достанет пистолеты раньше, чем Лота успеет моргнуть. Раньше, чем кто-либо в зале шевельнется. Раньше, чем…
Не самый бесполезный Талант.
Корт убил Свена Куотеррана, Мартина по прозвищу Два Отца, и Бренна Слотера. Каждый из них стоил десяти.
Неплохо для Малигана, родившегося уже после завершения Войны кланов.
Лота поприветствовала его улыбкой. Корт кивнул. Скосил глаза на Элжерона и снова посмотрел на нее. Подмигнул. Выше нос, поняла Лота.
Элжерон молча отодвинул карту. Был дядя в простом синем камзоле без отделки. Правый рукав темнее, чем левый. Лота отвела взгляд. Дядя не любил, когда на его изуродованную конечность обращали внимание.
— Лота, — сказал Мокрая Рука.
— Дядя?
— Пожалуйста, называй меня Элжерон.
В воздухе явственно чувствовался запах моря. Не очень хороший признак. Когда дядя собирался воспользоваться своими ментальными способностями, он не надевал впитывающую повязку. Она ему мешала.
Каждый из детей Древней крови обладает Талантом. Маран — повелитель марионеток. Любых, хоть сколько-нибудь напоминающих человека… Еще Маран может управлять големом, независимо от того, кто его хозяин. И даже не одним, а несколькими сразу. После «ухода» Марана из «куклы» там остаются следы — червоточины, словно поработали термиты. Поэтому Древоточец. По слухам, человеком Маран тоже может повелевать. Правда, Лота считала это всего лишь болтовней. Удел Древоточца — неживое, неодушевленное. Безмысленное.
Элжерон — другое дело. Талант Мокрой Руки опасен для тех, кто обладает разумом.
— Хорошо, дя… Элжерон.
Маран за ее спиной шумно прочистил горло.
Лота оглянулась. Гигант прислонился к стене, сложив руки на груди. На девушку он демонстративно не смотрел. Лицо Марана, в оспинах, с мощной челюстью, казалось свирепым, но спокойным. Такой задумчивый людоед.
— Маран, — позвал Мокрая Рука. — Иди и сядь. Мне надоело, что ты торчишь, как столб. У нас, между прочим, серьезный разговор.
Древоточец хмыкнул, но с места не сдвинулся.
— Я не шучу, Маран.
— Ладно. — Древоточец оторвался от стены и прошествовал мимо Лоты. Ее обдало запахом теплого дерева, горячей были и чего-то неуловимого, свойственного только Марану. Какие-то пряности?
Помнится, в детстве Лота обожала Древоточца — как, впрочем, почти все дети клана. Смеялась над грубоватыми шутками, играла в игры и любила слушать рассказы — а знал Маран много. И еще больше, как считала Лота теперь, выдумывал на ходу…
Все изменилось, кажется… да, после того, как она обрела Талант.
Стала взрослой.
— Может, тогда и девочке предложишь сесть? — сказал Маран насмешливо. Стул под ним немилосердно заскрипел. — Раз уж ты сегодня такой гостеприимный…
Некоторое время Элжерон молча смотрел на Лоту, словно забыл, кто это такая.
— Конечно, — произнес он наконец. — Садись, Лота. Извини меня. — Сожаления в его голосе не было ни на йоту. — Спасибо, — поблагодарила Лота.
— Ты слышала что-нибудь о Ришье?
Лота некоторое время собиралась с мыслями. С чего вдруг Мокрая Рука вспомнил о блудном племяннике? От Ришье уже четыре года — никаких вестей.
— Нет, — сказала она осторожно.
Мокрая Рука кивнул:
— Я примерно так себе и представлял. — Элжерон прикрыл глаза здоровой ладонью, выдержал паузу. — Ришье тебе доверяет?
«Хороший вопрос».
— Ришье — Малиган.
Маран расхохотался:
— Хороший ответ, девочка! Что, Мокрая Рука, утерли тебе нос?
Не похоже, чтобы на Элжерона слова Древоточца произвели впечатление. Старший Малиган терпеливо ждал. Глаза у него по-прежнему были закрыты.
— Вряд ли Ришье мне доверяет, — сказала Лота. — Если он вообще доверяет хоть кому-нибудь из клана. После того, как с ним обошлись…
— Понятно. — Элжерон убрал ладонь, посмотрел на девушку. — Что ж… Пришло время все исправить.
«Что?!»
Лота постаралась незаметно выдохнуть. Проклятое сердце вдруг стало громким, как барабан.
Элжерон говорил совершенно обыденно, словно и не было всего, что случилось четыре года назад. Не было истории с Джайраксом Слотером, после которой Гэвин превратился в Сушеного Гэвина. Не было трусливого молчания Малиганов. Не было Ришье, который требовал справедливости. Требовал суда Древней крови над Джайраксом…
Не было скандала, когда Ришье, мальчишка, орал на Элжерона при всем клане.
Не было изгнания.
— …твой брат возвращается и получает защиту семьи. Со Слотерами я договорюсь.
«Внимание!»
— Не понимаю, — сказала Лота, — При чем тут Слотеры? Это дело нашей семьи… — Она замолчала, увидев лицо Элжерона. — Я что-то пропустила?
Маран и Мокрая Рука обменялись взглядами.
— Ришье убил Бренна Слотера, — сказал Маран. «А!»
Лота постаралась скрыть потрясение.
— Разве это сделал не лорд Молния?
— Корт?
— Нет, сэр. — Корт улыбнулся. — Не помню, чтобы я такое делал.
— Я так и думал, — сказал Элжерон. Старший Малиган усмехнулся — зрелище настолько непривычное, что Лота едва не открыла рот. — А ты думала: я тиран и сволочь? Не отвечай, я знаю… Правильно думаешь, между прочим. Я действительно тиран и сволочь, а Ришье за свою выходку заслужил… Впрочем, неважно. Изгнание — он еще легко отделался, можешь мне поверить. Потому что я, Маран и Корт его прикрыли.
— Но… раз Слотеры не знают…Не было изгнания. Не было смерти Бренна Слотера. 
Элжерон тяжело вздохнул. Что-то вроде: как с вами трудно.
— Скажем так: сейчас это не совсем тайна. Или, вернее, для Слотеров это уже совсем не тайна, Лота.
— Мы его сдали, — сказал Древоточец.
— Хватит говорить глупости, Маран! — Элжерон поморщился. Посмотрел на Лоту. — Твоему брату угрожает кровная месть самого влиятельного из кланов. Понимаешь?
— Понимаю.
— Чтобы наш клан встал на защиту Ришье, мне придется пойти на некоторые уступки. — Мокрая Рука говорил тихо, словно волна накатывалась на песок. — А Слотеры — еще те хищники. Мы многим рискуем, понимаешь?
Пауза.
— Нам с братом придется заплатить, — произнесла Лота медленно, начиная понимать. Да уж, бескорыстие здесь не в чести. — Ришье придется что-то сделать. А я должна его убедить. Верно? Для этого я вам понадобилась. Вы ничего не делаете просто так.
— Конечно нет. — Маран смотрел понимающе. — Ты ведь и не думала, девочка, что это будет даром? Ты гораздо умнее.
Лота оглядела старших Малиганов. Огромный, шумный Маран и среднего роста, плотный, седоватый Элжерон. Глава клана и его шут. Разные и в то же время чем-то очень похожие…
— Думаете, он согласится? — сказала Лота.
— Конечно. — Маран усмехнулся. — Тебе, правда, придется постараться. Наш дорогой Ришье упрям, почти… почти как ты.
Лота отмахнулась. Не до шуток.
— Он нуждается в защите клана. Я это понимаю. Ты это понимаешь. — Элжерон помолчал. — И Ришье понимает, я уверен. Твой брат, конечно, глупец — в определенном смысле… Но в уме ему не откажешь.
Что нужно сделать?
Элжерон покачал головой:
— Об этом позже. Впрочем… вы должны кое-что для меня найти. Некий ценный приз.
— Мы? То есть я и Ришье?
— Не только. Я не собираюсь делать из вас самоубийц. Еще Кларисса…
Лота фыркнула.
— Ну да, а что делать? — спокойно произнес Элжерон. — Не всем же быть такими умными, как ты. Скажи спасибо, что я с вами Джорджа не отправляю… Так: Кларисса, Фер.
Лота не верила ушам.
Считается, что Фер — сын Марана. «Сомневаюсь, — подумала Лота, — что отпрыск дает много поводов для отцовской гордости».
— Почему Фер?
— Лорд Ослиная Задница не вылазит из своих подземелий, — насмешливо пояснил Древоточец. — Выводит редкую породу блох, которым по вкусу Древняя кровь. Представляешь, моя прелесть, какие это должны быть монстры?
«Пожирают друг друга и женятся на сестрах, — подумала Лота. — Все мы такие».
— Помолчи, Маран, — сказал Элжерон. — Фера мало кто знает в лицо. Он — ученый. Книжник. Кладезь ценнейших знаний. И он совершенно незаменим в том деле, которое вам предстоит… Ты что-то хочешь сказать, Лота?
«Да, хаос!»
В другое время она бы сдержалась. Но не сегодня. Что ни говори, а семейное логово Малиганов дурно влияет на характер.
— Интересно получается, — заметила Лота язвительно. — Фер — зануда, который лет двадцать не выходил из Логова. Что он вообще может знать о внешнем мире? Кларисса — откровенная дура. Я — только-только освоила оборотничество. Ришье — ну, вы сами знаете, как у него с Талантом. — И с такой компанией начинать поиски? Да нас какой-нибудь Герд Слотер в бараний рог свернет — и будет прав!
— Рад, что у тебя нет иллюзий, — сказал Элжерон. — Потому что тебе придется возглавить эту компанию.
Лота почувствовала головокружение.
— Мне?
— Тебе, тебе.
— Но… как же Ришье?
— Ришье — безответственный, упрямый и самоуверенный авантюрист!
Даже Маран промолчал.
— Я очень надеюсь, Лота, что твой брат изменился. — Элжерон смотрел в упор. Глаза зеленоватые, прозрачные, как морская вода. — Но, к сожалению, люди редко меняются к
лучшему. А Выродки…
Лота вздрогнула. — …Выродки, — продолжал дядя, словно не замечая ее реакции, — не меняются никогда. Они только оттачивают до блеска собственные пороки. Делают их преувеличенными. Иногда это доходит до смешного. Чаще же — до страшного.
Зрачки Элжерона — словно наколоты булавкой. — У нас, видишь ли, намного больше времени, чтобы стать монстрами.
Глаза Элжерона сделались глубокими, как провалы. И тут пришла волна.
На языке вдруг стало горько и солоно, в нос ударил запах моря. Лота почувствовала, как ее хватает и тащит куда-то невероятная сила. Зеленое.
Зеленое.
ЗЕЛЕНОЕ.
Талант Мокрой Руки опасен для тех, кто обладает разумом. 
…купол с росписью. Полустертые черные фигуры…
…молодой человек с орлиным носом, в доспехах и с мечом — Элжерон. Его противник — человек-тигр… Пирог, блюдо изначально сладкое, зачем-то пересолили.  -.стоит на задних лапах, морда запрокинута…
…через его голову проходит стилизованное изображение морской волны.
Ужин был изумительно плох. Лота попыталась проглотить несколько кусочков… 
Так мастер обозначил Талант Мокрой Руки.
Мне сказами, для вас нужно готовить по особому рецепту… 
ЗЕЛЕНОЕ.
Лота очнулась. На языке был вкус пересоленного пирога Элис Харди.
Лоте стало смешно.
«Маран, сукин ты сын. Ты знал!»
Элжерон выглядел озадаченным, Корт обеспокоенным (спасибо, Корт!), Маран…
Древоточец напоминал кота, сожравшего сметану.
— Ну что, Мокрая Рука, доволен? — спросил он со смешком. — Девочка-то наша не так проста.
«Морская соль. Как легко, — поняла Лота. — Теперь я знаю секрет Элжерона. Попробуй прочитай мои мысли, дядя. Покопайся в памяти. Заставь меня подчиниться. Не можешь?»
Мокрая Рука помедлил. В глазах было сомнение. — Что ж, пора решать, — сказал он наконец. — Корт? Лорд Молния улыбнулся. — Согласен.
— Древоточец? — Она подходит. — Маран чуть ли не спал на ходу. Элжерон посмотрел на Лоту.
— Хорошо. Теперь ты старшая в этом деле. Свяжись с Ришье… в общем, сама знаешь. Вы начинаете поиски. Как и откуда — это вы определите с Фером. Он же расскажет, что именно искать. Так. С этим решили. Для силовой поддержки с вами пойдет Корт…
Лота вскинула брови.
Дядя отпускает свою Молнию? Серьезное дело предстоит.
— Конечно, он подчиняется тебе, — пояснил Маран, заметив ее колебания. — Ты старшая, Лота. Можешь приказать Молнии выпить море. Или сплясать. Или убить кого-нибудь. Это у него лучше всего выходит.
— За меня не беспокойся, — сказал Корт. Подмигнул. Лоте вдруг стало легко и просто.
— Еще с вами будет Половинчик. «Что-о?»
— Ну уж нет! Ни за что и никогда!
Элжерон поднял руку. Искалеченную. С потемневшего рукава капала вода. Черная перчатка была надета на маленькую, как у ребенка, кисть. Лота замолчала.
— Половинчик, — сказал дядя (капля сорвалась и разбилась о лужицу на столе: бульк), — пойдет с тобой, Лота. И ваши отношения меня не волнуют. Половинчику дали задание — он его выполнил. Могла бы сказать ему спасибо, кстати… Ты сейчас намного лучше владеешь Талантом, правильно, Лота?
Правильно.
Талант Мокрой Руки опасен для тех, кто обладает разумом. 
Попробуй заставь меня подчиниться!
Элжерон прекрасно справляется и без помощи Таланта.
— Спасибо, — сказала Лота, когда они вышли в коридор. Маран хмыкнул. Посмотрел на девушку сверху вниз, почесал нос.
— Пожалуйста, — сказал он. — Если что — я рядом. Древоточец возвышался над ней, как башня. Пахло от него необыкновенно приятно. Деревом, кожей… и корицей. Конечно, корицей.
— Маран, — позвала его Лота.
— Да, девочка.
— Насчет Красавчика…
— Хочешь спросить, откуда он такой взялся? — сказал Маран. Посмотрел на Лоту. — Я не знаю.
Откровенность дяди обезоруживала. Лота прикусила губу. «Даже не поторговался, надо же, а?»
— Половинчик служит Элжерону — не мне. Запомни это, девочка… И будь очень, очень осторожной.
— Но ты же его нашел? Маран вздохнул. Мол, извини.
— Но что-то ты знаешь? Это очень важно. — Лота улыбнулась, — Ну, пожалуйста.
— Ладно. — Он снова вздохнул. — Поделюсь догадками, Красавчик был разрублен пополам. Такое вполне можно проделать тяжелым палашом или пехотным двуручником. Но Красавчик не умер. Почему? Не знаю, Лота. Какое-нибудь особое заклинание «последнего удара» или обычный, очень мощный «берсерк»? Впрочем, это уже мелочи…
Важно другое — Красавчика попытались спасти. Любой ценой. Видимо, он был кому-то очень нужен… или очень дорог. Обычная магия помочь не могла, обращаться к помощи церквей… этот путь не для всех. И тогда этот «кто-то» нашел вампира без скрижалей. Красавчик умер, но остался жить.
Я не слишком сентиментален, Лота. Но надеюсь, это — изощренная месть.
Я даже боюсь думать, что это сделано из лучших побуждений.
У дверей комнаты ждал Красавчик. При виде Лоты он склонил голову, выпрямился.
Лота подошла и с размаху закатила вампиру пощечину. Звук был сухой и резкий — как выстрел.
— Что пообещал тебе Элжерон? — спросила Лота напрямик.
— Память, — ответил Яким. Вампир не выглядел удивленным. В глазах мерцали странные огоньки. — Он вернет мне воспоминания о том, что было до второго рождения. Лица, которые я вижу во снах, обретут имена. Запахи получат названия. Цвета обретут смысл. Как думаешь, хорошая цена за девяносто девять лет службы?
— Девяносто девять лет рабства, Красавчик!
— Службы, миледи. За рабство не принято платить.

Глава 9 ПРОМЕЖУТОЧНАЯ СТАНЦИЯ

Генри

Благородное происхождение — не повод для гордости. Кому, как не мне, это знать? Я — один из Малиганов. Тех самых Малиганов. Древняя кровь. Нашим гербом украшен каменный голем, который в эту минуту тянет за собой поезд. Вернее, гербом бедняга изуродован. Кто видел это чудо геральдической мысли, меня поймет. По сравнению с родовой маской Малиганов, раздирающей в крике свинцовые губы, угловатые божки гейворийцев — варваров! — воплощенная мера и вкус.
Малиганы, Треверсы, Морганы и наконец Слотеры. Капли Древней крови, пролившиеся на землю…
А еще нас зовут Выродками.
И, хаос видит, я не могу людей за это винить.
Или я просто ненавижу все, что связано с кланом… когда-то моим кланом? Возвращайся, написала Лота, ты нам нужен. Возвращайся, Ришье. Элжерон сказал: время пришло. Какое время? Что он там себе выдумал, этот любитель покопаться в чужих головах?! Решил, что я забуду старое и опять прибегу по первому зову?! Лота.
Так и есть, дядя Элжерон. Уже бегу.
С того момента, как я получил послание сестры, меня преследуют неудачи. Судьба? Я не верю в судьбу. Мало кто из нас, Выродков, в нее верит — хотя среди отпрысков Древней крови немало провидцев. Но для нас судьбы нет. Мы создаем ее сами… если, конечно, нам не противостоит кто-то более сильный.
Белое Перо был не самым приятным попутчиком. Эта его манера смотреть сверху вниз… Камень-Сердце! Будь я в добром здравии…
Мне вдруг вспомнилось выражение глаз Дэрека, когда он сказал: «Я знаю много больше вашего, Генри. Поверьте».
…Но даже компанию Дэрека я предпочел бы обществу моего нового «телохранителя». Который развалился напротив меня в кресле и делает вид, что дремлет. Очень качественно делает вид — даже я не сыграл бы лучше. Дыхание ровное, веки не дрожат, под ними движение глаз угадывается — как у человека, видящего сон. Только фальшивка это, клянусь шестым Герцогом! Да чем угодно клянусь…
Бдит, мерзавец. Не доверяет. А камзол мог бы и почистить, сударь мой Дакота. Такое впечатление, что предыдущего хозяина из одежды палками выколачивали. Дыры, прорехи. Пятна, по цвету — засохшая кровь. Левый рукав почти оторван. Н-да, для моего слуги вид уж больно… ээ… непритязательный.
Придется сменить. Для начала — одежду.
Пусть я и хреновый Малиган, но фамильную гордость унаследовал в полном объеме.
В дверь постучали. В то же мгновение мой «телохранитель» открыл глаза.
— Кто это?
Я пожал плечами.
— Простите, мессир граф, — приглушенно сказали за дверью. — Вы не спите?
Хороший вопрос. Здесь, кажется, уже никто не спит.
Дакота встал за моим креслом. Прикрыл глаза — так, что остались только щелочки. Лицо непроницаемое, как у настоящего гейворийца. Ой, что-то не верится мне в таких варваров… ну никак.
— В-войд-дите! — сказал я.
Бронзовая ручка провернулась с негромким щелчком. На пороге я увидел шкипера — Уто-как-его-там собственной персоной. Шкипер открыл было рот… да так и замер.
Дакота невольно улыбнулся.
— Шк-кип, — сказал я. Уто закрыл рот. — Но…
Я поманил шкипера к себе. Взял «вечное» перо.
«Дорогой Уто, не пугайтесь. Это всего лишь Дакота, мой слуга, — написал я. — Как он попал сюда — мое дело. Надеюсь, мне не придется давать объяснения охране поезда? И не надо наказывать Ваших людей. Поверьте, они при всем желании не смогли бы Дакоту остановить».
— Слуга? — переспросил Уто, с сомнением глядя на внушительную фигуру моего «телохранителя».
— Совершенно верно, — подал голос Дакота. Голос был сиплый, будто в связки ему насыпали песка. Шкипер вздрогнул. — Я преданный раб своего хозяина.
Почему-то кажется, что под «хозяином» он подразумевает не меня… Ладно, разберемся.
— У в-вас к-ко мне д-дело?
— Кхм? — Шкипер очнулся. Перевел взгляд на мою персону. — Да-да, мессир граф. Конечно. Вы, помнится, просили сообщить, если будут странные, необычные или тревожные новости… Я получил сообщение…
— И? — Есть новости, мессир граф. И странные, и тревожные… Всякие.
Шкипер перевел дыхание.
— Башня уничтожена, мессир граф, — сказал он медленно, словно сам себе не веря. — Все до единого рыцари перебиты. Орден Очищающего Пламени… — Кадык дернулся под смуглой кожей.-…Ордена больше нет.
У Древней крови с экзекуторами всегда были сложные отношения. Религиозные фанатики, цепные псы человечества, как они себя называют, и кланы оборотней, колдунов и чернокнижников — какая уж тут дружба? Но мне все равно не по себе.
Потому что картина мира — устоявшаяся и привычная — разваливается на глазах.
Экзекуторы никогда не скрывали, что они — наши враги. Но враги постоянные и извечные. Незыблемые. Неизменные, как восход солнца. Враги, которые всегда были и всегда будут…
И вот их нет. Это пугает.
Тот, кто уничтожил Башню, обладает силой.
Решимостью.
И плевать хотел на возможные последствия. — И еще, мессир граф, — сказал шкипер. — Я знаю, вы торопитесь…
— Д-да? — Я поднял голову.
— У нас еще одна остановка. — Уто выглядел усталым. — На три… кхм… четыре часа самое большее. Мне очень жаль, мессир граф. Ничего не могу поделать — прямое указание гильдии. В Латнице — большой торговый портал…
Который, скорее всего, арендован Уром, Блистательным и Проклятым, по случаю очередного конфликта с Люте-цией? Понимаю.
— Мы должны забрать груз.
— В-во…
— Разумеется, военный, — ответил шкипер. Спохватился не имею права рассказывать, мессир граф. Простите. Конечно, не имеет. Гильдия хранит секреты — и чужие в том числе. Груз, значит. Я догадываюсь, какой. Магические снаряды для пушек, свернутые заклинания… Что там еще? Ящики с землей, а в них — вампиры, завербованные Вторым департаментом? Или магические бомбы, созданные Слотерами?
Все может быть.
Заварушка намечается серьезная.
Что-то мне все меньше нравится, как этот неизвестный подгадал время, чтобы напасть на орден. Очень, знаете ли, удачно. Лютеция и Ур — то есть самые влиятельные стороны, подписавшие Нееловский пакт, — как раз увязли в междоусобной войне. И судя по всему, серьезно и надолго. Кстати, Белое Перо меня предупреждал.
— Это уж-же ст-тан-н… Становится интересным.
— Мессир граф, — сказал шкипер. — Позвольте откланяться.
Я сделал знак — ступай. Предполагаемая задержка на несколько часов меня, конечно, не радовала. Но зато около портала можно узнать новости…
Что ж, нет худа без добра. Несколько часов у меня там будет. Если попросить Уто послать за мной почтового беса, а самому не терять времени — есть шанс узнать много интересного. Заодно прощупаю Дакоту, который выглядит как варвар, но ведет себя при этом как наемный убийца. Только вот видок у моего «телохранителя»… Кстати!
— Шк-кип, — позвал я.
Он повернулся — уже в дверях.
— Мессир граф?
— Н-не м-мог-гли б-бы…
Хаос! Опять забыл. Я махнул рукой и взялся за перо.
«Дорогой Уто! Не могли бы вы подобрать для моего слуги одежду поприличнее? Заранее благодарю. Ах да, еще нужна шляпа или берет. Что-нибудь скрывающее. С его лицом это вряд ли будет лишним».
Еще издалека мы услышали рев забиваемых быков. Воздух — прокаленный, словно шел от нагретого докрасна железного листа, — был пронизан ароматами навоза и крови Запах смерти. Быки умирали здесь сотнями, не успев сказать жизни последнее «му». Портал. Без кровавых жертв никакая магия не работает.
Я посмотрел в окно. Латница, поселение-придаток. На коричневой земле залегли темно-коричневые тени. Самые обычные. Конечно, если не подбирать поэтичных сравнений. Например, «они были цвета запекшейся крови». Хотя зачем? Обычные тени обычного города. Ничего такого.
За домами возвышался портал.
Ступенчатая пирамида из скучного серого камня. Угрюмая. Страшная. Самая обычная.
Над пирамидой поднимался в небо столб черного жирного дыма.
Прежде чем выйти из комнаты, я выложил на стол два пистолета. — 3-заряд-ди, — приказал Дакоте.
Я ступил на перрон, как в пекло. В лицо словно бросили горячим песком; спина мгновенно взмокла, черт ее побери. Я повел плечами, поднял руку и дотронулся до повязки под шляпой. Нет, не кровит. Огляделся. Народ высыпал из вагонов: негромкий гул, отдельные голоса, смех. Жарко. В ожидании Дакоты я дошагал до конца перрона. Ага, вот оно! Военный груз. На дороге, ведущей от портала, выстроилась вереница подвод, закрытых мешковиной. Под грубой тканью угадываются силуэты ящиков. Сонные кони и клюющие носом возницы. Разморенные, разомлевшие солдаты лениво пялились на любопытных пассажиров. Один «синий» откровенно спал, воткнув алебарду в землю и прислонив голову к древку. Металл рокантонов тускло блестит на солнце.
И «синие камзолы» здесь непуганые.
Я жестом подозвал ближайшего солдата. За ним подтянулись еще двое, встали на некотором расстоянии. Похоже, местный патруль? У солдата было потное раскрасневшееся лицо и желтые капральские ленты на рукаве. Вылинявшие перья на шляпе обвисли, точно от жары.
— Мессир, — Капрал склонил голову. — Чем могу служить?
— В-в-выпить? Г-где? Он помедлил.
— Есть тут одно место, — ответил нехотя. — Таверна, «Две кружки» называется. Вон туда, вверх по улочке. Видите? Но лучше не надо, мессир. Сейчас через портал всякий сброд идет. Наемники, бродяги, «ночные ангелы» — все нищие и жадные до золота… Вы человек с деньгами, мессир, сразу видно. Опасно это. Вы бы держались поезда. Мы же за всем не уследим…
Он вдруг замолчал, увидев что-то за моей спиной. Лицо стало суровым.
— Ч-что?
Капрал, не отвечая, положил ладонь на рукоять пистолета. Это послужило сигналом. Солдаты мгновенно обнажили шпаги, изготовились…
…а может быть, и пуганые.
— Кто это с вами, мессир граф? — спросил капрал вежливо.
Я оглянулся, словно запамятовал.
Дакота. Ходячая неприятность, прошу любить и жаловать. Коренастый громила в серо-голубом колете и в широкополой шляпе, надвинутой на глаза. Вооружен до зубов: пистолеты за поясом, шпага в потертых ножнах. Лицо в темных полосах татуировки напоминает морду тигра, взгляд — прозрачный, с пугающим ледком на дне глаз. Неудивительно, что солдаты насторожились.
— А-а, эт-то… — сказал я. — Г-головорез. Уб-бийца. К-кровож-жадный д-дикарь. Разделяю ваши чувства, капрал. Не будь этот «красавчик» моим слугой, я бы сам предложил его повесить. К счастью, капрал все понял правильно.
— Ваш слуга? Я улыбнулся.
— Вы с-сов-вершенно п-правы, к-капрал.
Когда мы повернули за угол и «синие камзолы» остались за пределами слышимости, Дакота остановился.
— Ч-что? — Я замедлил шаг. Что он собирается… Хаос! Я снова не успел. Пистолетное дуло уставилось мне в лицо. Вот ведь ублюдок! Я почувствовал, как от ярости у меня дрожат руки. Дотянуться до шпаги… и что дальше?
Мой «телохранитель» скривил губы. В его глазах наслоилась корка льда.
— Очень смешная шутка, — сказал Дакота. — Очень. В следующий раз я проделаю вам большую дыру в голове. Я не щучу, мессир заика.
— М-ми… Пауза. — Что?
— Н-надо г-говорить: м-милорд.
Дакота некоторое время молчал, глядя на меня поверх курка.
— В следующий раз, — сказал он с расстановкой, — я пристрелю вас как шелудивого пса… милорд. Так лучше?
— Д-да.
В таверне, сдвинув несколько столов вместе, гуляла компания ландскнехтов. Этих всегда легко распознать. Выглядели наемники как сборище попугаев — яркие, вульгарные, одежда немыслимых цветов; бахвальство, непристойности в голос и оружие в изобилии. Мушкетов и аркебуз я не заметил (их выдает наниматель, принимая солдата на службу), мало у кого пистолет, зато чем рубить и колоть — на любой вкус. Шпаги различной длины, рапиры, кинжалы, даги, метательные ножи, пехотные палаши и даже меч. У белобрысого парня, который привлек мое внимание, был цвайхандер с волнистым лезвием. В Уре такие мечи называют фламбергами. И, кажется, давно уже не используют.
Напротив парня расположился еще один наемник — уроженец Фронтира, судя по грубоватому акценту. Лицо у него было круглое, рыхлое, в оспинах, волосы темные, густые, Давно не мытые. Голос с хрипом.
— Вот при Белом Герцоге была настоящая, благородная война, — рассказывал хриплый. Его слушали. — Грабили, конечно, само собой. Баб трахали, не без этого… Вампиры кровушки попили, трупаки люд местный поели, но вообще — все чинно-красиво, без извращений…
Глас народа. Если при Викторе Ульпине была «благородная» война, то чего ждать сейчас?
Похоже, Дэрек не зря меня предупреждал.
— А чт-то т-теперь?
Наемники, как по команде, уставились на мою скромную персону. Я по привычке коснулся повязки под шляпой: сухая, не кровит, хорошо. Это уже становится ритуалом. С глазом получше, а вот рана на затылке заживает медленно — несмотря на мои старания. Впрочем, я никогда не отличался умением врачевать…
Белобрысый парень поднялся со стула, и оказалось, что ростом он на две головы выше меня.
Глаза у него были голубые, спокойные.
Дакота смерил наемника взглядом. Как бы между прочим выпрямился, расправил широкие плечи. Поиграем в игру: «Ты опасный и я опасный»? Легко.
— Что теперь, мессир? Эх! — Хриплый прищелкнул пальцами. — В прежние времена экзекуторов никто бы и пальцем не тронул. Пылающий меч и Башня — святое дело. Кто ж осмелится? — Он помолчал, а потом заговорил неожиданно серьезно, без прежней язвительности: — Видит мессия, я и сам святош недолюбливал. Они на нас, честных солдат, глядели как на грязь какую… Мол, и воры мы, и разбойники, и беззаконные люди… Хотя сами экзекуторы не без греха. Был такой командор Гуарк, помните? Который в Дорниге разрушил Черную церковь, а всех тамошних перебил и трупорезам продал. Ну, то дело прошлое, конечно…
Эту историю я знал. Большой был скандал.
— Страшные времена наступают, мессир. Потому что орден Очищающего Пламени — это щит наш был. От нелюдей, от Тьмы всякой. А их раз — и прихлопнули, как муху какую! Вот так, одним махом… Плохо дело. И помяните мое слово — не обошлось тут без Выродков!
Угу, конечно. Когда без Древней крови обходилось хоть что-нибудь?
Я кивнул хриплому, бросил талер (выпейте за мое здоровье!) и отошел от стола.
Вообще, было ощущение, что белобрысый чуть в стороне от этой компании. Вместе, казалось бы, но вместе с тем — отдельно. Интересно.
Я нацарапал записку и велел передать белобрысому наемнику. Служанка, подхватив пустые кружки, упорхнула с моей бумажкой.
Через недолгое время наемник подошел к нашему столу. Поклонился. Фламберг лежал у него на плече — легко так лежал, привычно. Я посмотрел на руки белобрысого. Хорошие руки. Сильный парень. Спина мягкая. Чуть угловат пока, разбалансирован, как подрастающий щенок, но это исправимо. Боец. Самое главное — меч парню как часть тела, это сразу замечаешь. Жаль, времена изменились, двуручником сейчас много не навоюешь…
— Простите, м'сир, я не умею читать, — сказал белобрысый.
Этого и следовало ожидать.
— г-Д-дд…
— Я понял, милорд, — ответил мой «слуга». Кажется, его это начало забавлять. Дакота потянулся через стол — затрещало дешевое сукно — и вынул записку из рук наемника. Пробежал глазами. Я хмыкнул. Все-таки выглядело это презабавно — будто тигр выучился грамоте. Белобрысый спокойно ждал.
— Как твое имя?
— Гилберт Кельдерер.
— Хорошо, Гилберт. Садись и слушай, что написал мессир граф. — «Откуда ты?  — Дакота начал читать. — Куда направляешься? Под чьим началом желаешь служить?» 
— Я из Аусбурга, с левого берега, — сказал белобрысый. — Идем с ребятами под Наол. Там скоро сражение будет — вы, наверное, слышали, м'сир…
Я кивнул.
— Служить хотел бы… — Гилберт задумался на мгновение, пожал плечами. — Да все равно у кого, если взаправду. Лишь бы рыцарь был хороший. Правильной веры. Плата, конечно, не последнее дело… но по мне лучше получать на талер меньше, м'сир, и знать, что похоронят после боя как человека — чем потом мертвяком расхаживать.
Прекрасно понимаю. Встречались и такие среди рыцарей, которые своих же мертвых солдат продавали некромантам. Правда, не скажу, что все они были дьявольской веры.
«Понимаю,  — написал я. — Еще один вопрос. Что говорят? Кто из рыцарей сейчас под Наолом?» 
Гилберт поставил меч острием в пол, оперся. — Кастельмар из Пустошей, Ян Длинное Копье, Серхио Членский, Кастелло Кастеллани, прозванный Пиявкой, — начал перечислять наемник. — Роберт Сторм, Катарина из Гродниц, называемая Веселой Вдовушкой. Эти за Лютецию, По другую сторону тоже знаменитых рыцарей хватает. За уранийцев бьются Филип ван Эльст, оба Тарбука — Джон Красный и Джон Малый, Артур-Без-Головы… Из Выродков — Анита Слотер и Слизняк Треверс.
Не очень-то почтительно. Малкольм Треверс по прозванию Железный Червь участвовал, кажется, во всех войнах за последние двести лет. Сражался за Лютецию против эребцев, за Тортар-Эреб против ханнарцев и за Ханнарию против той же Лютеции. Единственное, Слизняк никогда не воевал против Ура, Блистательного и Проклятого. У Древней крови свои понятия о чести.
Про Аниту мне вспоминать не хотелось. Не самый приятный персонаж из семейного театра Слотеров. Некромантка, к тому же совершенно чокнутая — даже по меркам кланов.
Я дернул щекой. Нет, ну ее к хаосу, эту Аниту!
— И еще один рыцарь, — сказал Гилберт. — Зовут то ли Рышард, то ли Ричард. Имя у него сложное. Его все по прозвищу знают. У него на шляпе хвост лисицы… А, вспомнил! Ришье. Ришье Лисий Хвост. Который Мертвого Герцога порешил, помните?
Я чуть вином не подавился.
— Т-тотс-сс…
— Ага. Тот самый, м'сир. Знаменитый рыцарь, к нему сейчас многие хотят попасть… Слухи ходят, что он королевской крови. Еще говорят, Лисий Хвост три года был в плену у варваров, потом бежал. Совсем недавно, вот так. — Гилберт помедлил. — Вы, похоже, его знаете, м'сир?
Хороший вопрос.
— Н-нем-много.
— Может, замолвите за меня словечко? — Гилберт даже подался вперед. Эх, парень! Если бы все было так просто.
— А ч-что т-ты ум-м…
— Что умею? — Наемник выпрямил спину. Глаза загоре лись. — Я цвайхандером хорошо владею. Шесть поединков выиграл, — сказал Гилберт с гордостью. — Один, правда-проиграл…
— Обвинитель или защитник? — вклинился Дакота.
Гилберт посмотрел на «телохранителя», потом снова на меня. В голубых глазах был вопрос. Я кивнул.
— Обычно защитником. Меня сперва нанимать не хотели, мол, молодой слишком, — пояснил он. — Я тогда забесплатно согласился. Вдову защищать с дочкой. У них денег совсем не было. И повезло мне, сладилось, слава мессии. И потом меня другие звать стали.
Судебные поединки — обычное дело в провинциальных городках. Возможно, наш новый друг Гилберт неплохо владеет мечом — но что, хаос побери, он будет делать с этой огромной штукой в настоящем бою? Когда строй на строй и не повернуться от тесноты? Интересно, шпагой он пользоваться умеет? Или лучше бы ему, при его росте — алебарду? Впрочем, такого всегда можно научить. Эх, набирай я сейчас роту, обязательно бы к Гилберту пригляделся…
Пока я размышлял, скрипнула дверь.
В таверне появились новые посетители. Один, два, три… семеро. В белесых от пыли темных колетах и плащах. Вооружены как на разбой — у каждого за поясом по паре пистолетов, не считая шпаг и ножей. И лица соответствующие.
Вошедшие были разного возраста и сложения, но из-за одинаковой одежды схожие, как братья. Только один человек выделялся — среднего роста, чуть сутулый, с усталым помятым лицом. При ходьбе он сильно размахивал правой рукой, левая была почти неподвижна. На груди — золотая Дворянская цепь, шляпа украшена пряжкой с красным камнем. Но главное, конечно, не это. Особая манера держаться. Сразу видно, кто главный в этой компании.
Самый большой волк в собачьей своре.
Гости без лишних разговоров заняли пустующий стол. К ним тут же подобострастным аллюром подбежал хозяин, забубнил, часто кланяясь.
— М'сир граф…
Я моргнул. На миг мне показалось, что окружающее пространство пронизывают тонкие стеклянные нити. Мелькнуло и исчезло. Бред? Опять выкрутасы моей больной головы? Не знаю. — Д-да? — Я повернулся к Гилберту.
— М'сир граф… — Наемник замялся, потом не выдержал: — Скажите, правда, что у Лисьего Хвоста одна рука — из железа? Потому что он ее себе отрезал? Ну, когда Анджея Мертвого Герцога убивал?!
Я посмотрел на Гилберта. Мальчишка мальчишкой, даром что шесть поединков.
— П-правда, — сказал я. — Из ж-железа. Осталось два имени.
Я написал: «Адам Бротиган». 
Дакота прочитал вслух. Белобрысый наемник задумался, потом покачал головой:
— Не знаю, м'сир. То есть я, конечно, слышал об этом рыцаре. А кто не слышал? Он же вместе с Лисьим Хвостом участвовал в Походе героев… А вообще, люди говорят, Бротиган сейчас у инквизиторов — ихний рыцарь-маг, большая шишка.
— А…
— Здесь его нет, — предугадал мой вопрос Гилберт. — Ни у лютецианцев, ни в лагере Ура. Я так думаю, м'сир, — про такого человека сразу бы заговорили. Не отсиделся бы. «Солдатская почта» — она надежней любого провидца работает.
Очень жаль, если Адама мне не увидеть. Лучший из боевых магов, что я встречал в жизни. Проклясть недруга, поднять мертвеца или вынуть пулю? Легко. Вот кто разобрался бы с моим заиканием в два счета. И он мой друг — я надеюсь. В отличие, скажем, от…
Я написал еще одно имя. Гилберт задумался. Но я смотрел на другого человека. На Дакоту. По лицу моего «телохранителя» скользнула тень узнавания… исчезла.
«Дэрек Джекоби». 
Дакота снова выглядел как недалекий варвар. То ли Белое Перо ему незнаком, то ли Дакота слишком хорошо это скрывает… сволочь! Они меня по наследству передают, что ли?
— Н-нач-чьей… Р-ри…
— На чьей стороне Ришье? — Гилберт пожал плечами — Трудно сказать, м'сир.
Я поднял брови.
— Говорят, — продолжал наемник, — тот Лисий Хвост, чтоу лютецианцев, — настоящий.
«Их что, еще и несколько?!» 
— Ну да, — правильно истолковал выражение моего лица Гилберт. — У Лютеции есть свой Лисий Хвост, у ихних противников — тоже.
— Д-два, — посчитал я.
— Вообще-то четверо, — сказал Гилберт, чуть ли не извиняясь.
Четверо? Если бы не сложности с нервным тиком, я бы, пожалуй, присвистнул.
— М'сир граф? — сказал Гилберт. — Я вижу, вы ранены.
Я развел руками. Да уж, не скроешь…
— Моя матушка, — сказал Гилберт, — готовит для меня чудесный бальзам. Этот бальзам исцеляет любые раны. Матушка будет рада, если он поможет и вам, м'сир.
Дакота хмыкнул. Гилберт даже не шелохнулся. Только на щеках проступили красные пятна. На редкость сдержанный юноша. Я бы на его месте и в его возрасте уже вспылил.
Положительно, из парня выйдет толк.
— Т-твоя м-мать — с-с-святая, — сказал я. — Сп-па…
«Хорошо, Гилберт Кельдерер из Аусбурга, я напишу тебе рекомендательное письмо. Скажем, к Лисьему Хвосту. Устроит? Только тебе придется определить, который из них настоящий. Это не так легко, я знаю. Даю подсказку: у настоящего Ришье всегда с собой засушенная голова варварского колдуна. Ты эту голову легко узнаешь — она маленькая, смуглая, и у нее скверный характер. В общем, все достаточно просто. И, конечно, не стоит забывать про шляпу с хвостом лисицы и железную руку». 

Глава 10 CОЛДАТ И БАРОН

Генри

С верхней галереи спустились двое.
Высокий старик в огромном бархатном берете со страу синым пером. Одет по моде двадцатилетней давности. Синяя куртка и штаны с разрезами, чулки разного цвета, широченные рукава-буфы — так выглядят ветераны Гамбурга и Наола, прошедшие огонь и воду гражданской войны. На боку у старика висит длиннющая рапира.
И с ним была девушка в крестьянской одежде — но не крестьянка. Слишком красивая. Вернее, не так… Слишком ухоженная? Опять нет. Просто очень правильные черты — как у благородной. И хорошая кожа. Если, конечно, не считать пятна на щеке, похожего на ожог. Багровое пятно притягивало взгляд. Она, кажется, не сделала даже попытки его припудрить… Это уже становится интересным.
— Папаша, иди сюда! — крикнул тот хриплый, что рассказывал про «благородную войну». — Выпей с нами!.. Вот, держи.
Старик принял глиняную кружку — с достоинством, чопорно, как переодетый епископ. Девушка задержалась у лестницы. В ее глазах была тревога.
— Попробуй, как винцо? — Хриплый улыбался. Старик пригубил. Покатал на языке, презрительно сплюнул.
— Моча больного зомби, — сказал он.
Разговоры вдруг прекратились. Наемники замолчали, пораженные. Нахмуренные брови, ладони на рукоятях ножей и шпаг. Старик, не торопясь, в полной тишине поднес кружку ко рту, начал пить. Допил. Крякнул. Обвел взглядом наемников… протянул кружку хриплому.
— Еще, — велел старик.
Хриплый заржал так, что на глазах у него выступили слезы.
— Ну, папаша! Ну, молодец! Садись-ка сюда, на лучшее место. Эй вы, сдвиньте задницы — у нас гости!
— Марта, — старик повернулся к девушке, — подойди и ничего не бойся.
Та приблизилась, неуверенно улыбнулась наемникам. Хорошенькая — если поярче ее накрасить и забыть про ожог. Старик посадил спутницу рядом, придвинул ей свою кружку.
— Чрево мессии! — Хриплоголосый присвистнул. Кажется, он только сейчас рассмотрел Марту как следует. — Папаша, да у тебя дочка — красотка, каких поискать! Не стыдно и за князя выдать… Да что там князь? За короля выдай! Слышь, папаша? Станешь королевским тестем, будешь как сыр в масле кататься…
— Уговорил, — сказал старик.
Новый взрыв хохота. Солдаты веселились как дети.
— Тогда и про меня не забудь. Ведь кто тебя надоумил?
— Не забуду.
— Ты, главное, папаша, скажи королю: Кловис меня надоумил. Возьми, ваше величество, Кловиса в советники! Скажешь?
— Уж он насоветует! — хмыкнули в толпе.
— Скажу, — пообещал старик. — Вот как подрастет король, так и скажу.
Пауза. Потом до наемников дошло. — Так ты, папаша, к Джордану Урскому намылился? Вот молодец!
Хриплый смеялся громче всех.
— Уел, папаша, уел! Возьмешь в ученики? Твоим языком бриться можно!
Солдаты загалдели. Король Ура и его регент, прозванный Хорьком, — прекрасные мишени для острот. Особенно с тех пор, как Хорек короля решил женить, подыскивая, словно назло, принцесс постарше и подороднее. Последней претендентке было двадцать восемь, что ли? Не помню. Размерами как пивная бочка. Бедный Джордан! В Уре открыто смеяться над ним как-то остерегались (ну еще бы!), а весь Фронтир надорвал животы.
— Королю пока еще нянька требуется, а не жена! — заявил хриплый. — И чтоб у няньки той сиськи побольше были.
— Да ты бы сам от такой не отказался! — поддел его наемник в грязной рубахе. Под мышками у него почернело от пота; кружева обвисли, как паруса в штиль.
Хриплый лихо подкрутил ус.
— А что? Я еще в соку! Смотри, старик, уведу у тебя дочку!
— Ппробуй, — насмешливо сказала одна из наемниц. Она была в мужском камзоле и говорила с жестким гортанным акцентом — уроженка пограничных княжеств, не иначе. — Папаша тебя живо на свой вертел наденет — как поросенка!
— Надену, — пообещал старик серьезно, положив ладонь на гарду.
Вокруг захохотали.
— А я что? Я ничего! — Хриплый развел руками. — Рапирка у тебя, папаша, знатная — что есть, то есть. Куда путь держишь?
— За длинными деньгами.
— Так ты солдат, папаша? — Старик кивнул. Хриплый встал. Поднял палец, оглядел наемников. — Вот! Я же говорил! Солдат солдата всегда видит!
Смех.
«Со всем подобающим почтением, Генри Уильямс, граф Тассел». 
Я поставил точку и сложил письмо. Разогрел над свечой брусочек грубого, похожего на запекшуюся кровь, дешевого красного сургуча — иного у трактирщика не нашлось. Приложил сургуч к бумаге, вдавил в бурую массу кольцо с печаткой. Монограмма «КМ» в окружении девиза на древнем языке: «Тауггиа хта-с-хдонсу уурк бхалам кордсу».  Что означает: «Окруженный океаном не утонет, пока не впустит его в свое сердце». 
Рекомендательное письмо для Гилберта готово.
А потом я снова посмотрел на старика… на дворянина… на девушку…
Камень-Сердце! Сейчас что-то будет.
— Д-дакота! — позвал я. Голос сел, мне пришлось прокашляться и повторить: — Д-дакота!
Спина «телохранителя», сидевшего среди наемников, дрогнула. Кажется, Дакота не расслышал мой окрик, зато почувствовал взгляд. Запомнить на будущее — хорошее чутье. В придачу к силе, наглости и сообразительности. Да уж, со «слугой» мне повезло. Не знаю, как отделаться.
— Милорд. — Дакота подошел к столу. В это обращение он вложил столько издевки, что я поморщился. Может, лучше было остаться «мессиром заикой»?
Я жестом показал — садись. Потом взял «вечное» перо…
— Эй, старик! Старик! Оглох, что ли?
Старый солдат едва заметно вздрогнул. Поставил кружку на стол. Встал. Повернулся: — Я?
— Да, ты! — сказал один из людей дворянина. — Как твое имя?
— Йос, — ответил старик с комичным достоинством. — Мастер Йос из Нижних Пепелищ.
Наемники притихли и смотрели настороженно. Дворянин что-то негромко сказал. Его телохранитель кивнул и выпрямился.
— Идите сюда, мастер Йос. Мессир барон желает с вами переговорить.
Старик помедлил. Хотел было что-то ответить, но передумал. На негнущихся журавлиных ногах двинулся к столу дворянина…
Я написал: «Приготовь оружие». 
Дакота поднял голову. Посмотрел на меня с интересом.
Да, хаос подери! Я готов ввязаться в драку из-за девчонки и старика. Можно было обозначить и настоящую причину, но… Зачем давать этому головорезу дополнительный козырь? Я снова взялся за «вечное» перо. «Считай это проверкой. Должен я знать, на что способен мой новый телохранитель?»
Подкрепил это заявление надменной улыбкой, надеясь, что нервный тик не слишком заметен.
— Хорошо, — кивнул Дакота.
Он допил вино и опустил кружку на стол. Вслед за этим я услышал щелчки курков. Мой «телохранитель» откинулся назад, оперся спиной о стену, прикрыл глаза — и весь подобрался. Стал как взведенная пружина. Хотя внешне могло показаться, что он чуть ли не дремлет.
Тем временем старик приблизился к дворянину с компанией. Не доходя нескольких шагов, стянул берет с головы и подмел страусовым пером пол. Поклонился.
— Мессир барон? Чем могу служить?
Дворянин оглядел его от башмаков до лысины. Кивнул. Затем посмотрел поверх головы старика — туда, где осталась Марта.
— Как зовут девушку?
Лицо старика заострилось.
— Она не продается, мессир.
— А я и не покупаю! — раздраженно отозвался дворянин. — Кто она?
— Моя дочь.
Долгое время дворянин молча смотрел на старика. Потом заговорил нарочито медленно, с расстановкой:
— Так какого… хаоса… ты не сидишь дома? С дочерью и зятем?
— У меня нет дома.
Дворянин сверкнул глазами.
— Руки-то у тебя есть?! А голова? Ты что, не понимаешь — скоро здесь будет настоящее пекло?
Молчание.
— Я солдат, мессир барон, — сказал старик просто. — Я больше ничего не умею.
Дворянин с минуту смотрел на него.
— Пошел вон, — сказал, наконец. — Развелось всякой швали… И hure свою забери!
Старик дернулся, как от пощечины. Лицо потемнело.
— Не нравится? — Дворянин впился в старого наемника взглядом. — Гордый, значит?!
Тишина.
Потом вдруг все наполнилось звуками.
Наемники повскакивали с мест, отодвигая лавки. Грохнуло. Упала кружка. Кто-то выругался сквозь зубы. Раздались щелчки взводимых курков. Скрежет клинков, извлекаемых из ножен…
Люди барона в ответ ощетинились пистолетами и шпагами. Понятно, они за своего господина — хоть к шести Герцогам…
И опять все замерло.
Лишь стоял похожий на журавля старик в нелепом берете.
И спокойно сидел барон. Даже в лице не изменился.
Бывают моменты, когда звуки, которые обычно не замечаешь, кажутся раздражающе громкими.
«Вечное» перо заскрипело, выводя неровные завитки. Такое ощущение, что я пишу ногтем по стеклу. В мертвой тишине наемники, высокий старик, люди дворянина и сам дворянин слушали, как я корябаю бумагу.
Перо дрожало.
Я написал: «Целься в старика». 
Дакота скосил глаза на листок, затем посмотрел на меня как на слабоумного. Объяснить? Хаос, нет времени!
Я обвел пальцем свое лицо и покачал головой: «Ненастоящий». Что-что, а видеть личину я умею. Даже если она сделана не магически, а из грима, краски и накладных волос. Даже если она сделана настоящим мастером…
Дакота бросил взгляд на старика, потом снова откинулся назад.
Прикрыл глаза. Понял.
— Дождешься, старик, — сказал барон устало. — Будет у тебя «солдатский зять».
«Солдатский зять». Это когда связываются два вроде бы совершенно отдельных события. Через деревню прошли наемники, а потом у чьей-то дочки растет живот. Такая вот странная шутка. И нешуточное оскорбление.
Йос молчал, только лицо отвердело.
— Молчишь? Молчи, старик, правильно. — Барон встал. Посмотрел на наемников с откровенным презрением. — Никчемные вы люди.
Наемники заворчали.
Что он делает? Чего добивается? Я не понимал. Самоубийства?!
— Себастьян Франк, — заговорил барон негромко, — в своей знаменитой книге писал… Слушайте внимательно, ублюдки, повторять не буду!.. Он писал:

«Те подданные, что участвуют в войне по повелению своих господ и по окончании ее возвращаются к своим занятиям, по справедливости называются не ландскнехтами, а солдатами, честными ратниками. — Барон сделал паузу, прищурился и продолжил: — Но безбожных и погибших людей, занятие которых — разрушать, резать, грабить, убивать, жечь, играть, пить, богохульствовать, издеваться над вдовами и сиротами; людей, которые радуются чужому несчастью, кормятся, отнимая у других; сидят на шее у крестьян; которые не только каждого обирают и грабят, но также вредят друг другу, — о них я ни под каким видом не могу сказать, что они не являются язвой всего света». 

— Зачем честных солдат обижаете, мессир барон? — хрипло спросил Кловис- Мы вас не трогали…
— Я ненавижу убийц, — прервал его барон. Оглядел наемников, сказал жестко: — Именно так. Жалкие ублюдочные убийцы. Любой из вас, бродяг-наемников, ступив на мою землю — окажется на виселице. Я, Иероним Косовиц, барон фон Тальк, обещаю вам это!
Мне вновь показалось, что пространство кабака пронизывают прозрачные нити.
Наемники медленно подались вперед; люди барона теснее обступили своего господина. Фон Тальк склонил голову набок, как делают большие собаки. Невесело усмехнулся.
— Зря. — Кловис оскалился. Клинки вокруг него ответили блеском. — Мы вас не трогали.
— Огонь! — скомандовал барон.
Я невольно пригнулся. Сейчас будет грохот и дым! Много грохота и много дыма. Наемников словно прибило градом — они разом присели. Опытные, черти!
Негромко прозвучали сухие щелчки.
И — тишина.
Кажется, это удивило не только меня.
— Что за дьявол?! — выразил человек барона общее мнение.
Солдаты переглянулись, озадаченные и испуганные. Ни один пистолет не выстрелил. Почему?
Невозмутимо молчал «старик».
Конечно, пистолет — не самое надежное оружие в бою. Подмоченный порох, изношенный кремень, ослабленная пружина… Что там еще? Причин много. Но, хаос побери, у шести-семи пистолетов разом?!  Чего-то я не понимаю. И магии не чувствую, что характерно.
Хаос! Видимо, придется нам вмешаться.
— Ог-гонь! — приказал я вполголоса. Дакота мгновение помедлил, словно сомневаясь — подчиниться или нет. А что, если нет?… Додумать я не успел. Плавным движением телохранитель поднял пистолет…
П-шш. Бух, вспышка.
Белый дым.
На Дакоту неведомая сила, похоже, не действовала.
Дым рассеялся. Старик продолжал стоять как ни в чем не бывало. Видимо, сегодня его слишком часто убивали и он успел привыкнуть.
И вдруг прозвучало негромкое «ох».
Все обернулись — даже «мастер Йос». Сперва никто ничего не понял. В этом возгласе была такая нешуточная боль, что даже видавших виды наемников проняло. И тут я увидел.
Марта, которая пришла со стариком, покачнулась, ноги ее подкосились. Белая как мел. Девушка беззвучно повалилась на пол, словно из нее вынули кости. Хаос!
Всё, доигрались.
В следующее мгновение старик был уже рядом с дочерью, поднял ее на руки — прыть у него оказалась юношеская, не по годам. Понес в сторону лестницы, едва ли не бегом. Отчетливый скрип дерева. Стук каблуков. На посыпанном опилками полу за ним оставались красные пятна. Тишина вибрировала, как задетая струна. Запах гари и кислый привкус пороха на языке.
Я перевел взгляд. Рядом со мной замер Дакота — с дымящимся пистолетом в руке. Вот тебе и постреляли. Лицо варвара выражало растерянность.
Кажется, он целился отнюдь не в девушку.
Какого черта! Я сам видел, что он целился в «старика». Ствол пистолета был направлен в сторону от того места, где стояла Марта. Но я же видел кровь? Видел упавшую девушку? Ничего себе рикошет! Я огляделся. Наемники и люди дворянина теперь смотрели на нас с Дакотой. В их взглядах было маловато добрых чувств — на мой вкус.
Напряженное молчание.
— Заика с ними! — закричал наемник в грязной рубахе. Это решило дело. В следующее мгновение раздался рев, и на нас хлынула волна нападающих.
Будь все проклято! Шпаги, кулаки, искаженные лица, распяленные в крике рты. Я нырнул под стол, уже не надеясь остаться в живых. Сметут! Понесла же нелегкая в этот кабак…
Меня схватили за пояс. Следуя неписаным канонам кабацкой драки, я ударил наугад и рванулся что было сил.
Под локтем лязгнуло, болью прошило руку от сгиба до кончиков пальцев. Я выскочил с другой стороны стола, повернулся, чувствуя уже, что выдыхаюсь. Проклятье! А драка только началась… Тут же в глаз мне едва не угодило острие рапиры. Я отшатнулся. Ухмыляясь, через стол на меня смотрел знакомый хриплоголосый наемник, его рапира чуть не сделала меня циклопом.
— Попался, дворянчик! — сказал Кловис кровожадно. В следующее мгновение ухмылка сменилась гримасой боли — я со всей силы пнул в край стола. Хриплый согнулся и упал на столешницу грудью. Его рука с рапирой оказалась в прямой досягаемости от меня. Я обхватил кисть противника левой ладонью и сжал. Кловис заорал. Я дожал. Под моими пальцами треснули кости и смялся металл эфеса. Кловис, побелев от боли, смотрел на меня снизу вверх.
— П-прости, — сказал я и ударил его головой о стол. Грохот выстрела, дым, сверху посыпалась штукатурка.
Наемники пригнулись.
— Уходим! — крикнул мне Дакота. Я, собственно, не возражал.
«Телохранитель» перехватил разряженные пистолеты за стволы и двинулся вперед, работая ими как дубинками. От каждого маха в сторону отлетал очередной наемник. Потрясающе! Почти боевой голем. Солдат в грязной рубахе, получив удар рукоятью в лоб, замер, глядя перед собой. Глаза пустые. Выронил шпагу и повалился ничком. Дакота шагнул дальше, поднимая пистолеты…
Я следовал за варваром, держа шпагу наготове.
В следующий момент рядом со мной оказался высокий блондин. По его длинному мечу скользнул отблеск. Я судорожно махнул шпагой, но — не успел. Клац. Клинки встретились. Проклятая контузия! Я дернулся. «Каланча» поймал мою руку со шпагой, посмотрел на меня спокойными голубыми глазами.
— Это я, мессир граф, — сказал блондин. И когда я наконец сообразил, кто это, Гилберт Кельдерер улыбнулся: — Вы позволите?
В следующее мгновение он встал в арьергарде нашего маленького отряда. Дакота покосился, но ничего не сказал.
Когда свалка только началась, люди барона перевернули стол набок. Для отражения первого натиска этого вполне хватило. Перед импровизированным «редутом» лежал мертвый наемник, еще одного успели оттащить, остался кровавый след. Бойцов у фон Талька вчетверо меньше, зато у ландскнехтов практически нет огнестрельного оружия. Правда, сейчас это очень относительное преимущество.
— Приготовились, — скомандовал барон. Его люди подняли пистолеты.
А наемники все медлили. Будь я на месте их командира…
— Бей, убивай! — заорал вдруг кто-то.
У противника объявился вожак. И в то же мгновение Дакота рванулся вперед, стремясь опередить волну атакующих. Я было отстал, но добрый Гилберт пинком помог мне перейти на рысь. Так что я чуть не врезался в импровизированную баррикаду.
— Пригнись! — закричали мне.
— Огонь!
Выстрелы опалили волосы. Бух. Бух. Бух. В ушах — звон. Перед глазами — яркие вспышки. Я затряс головой.
Где-то кричали люди. Скрежетала сталь. Я слышал это словно с приличного расстояния. С глухим отчетливым стуком пуля вошла в доски прямо перед моим лицом. Отлетевшая щепка кольнула чуть пониже глаза. Я моргнул. Гилберт потянул меня за рукав, и мы оказались внутри «редута».
— Почему ваш человек стрелял? — спросил фон Тальк, глядя на меня с холодным интересом.
Прежде чем ответить, я огляделся. Люди барона деловито готовились к следующему приступу. Дакота невозмутимо заряжал пистолет, словно наш разговор его не касался. Сыпал порох из медной потертой пороховницы. Крупинки скользили внутрь полированного ствола, словно туда втягивался маленький черный вихрь. Проклятый варвар. Я вспомнил, как он работал дубинками. Нет, какой все-таки потрясающий боец мне достался! Гилберту до него еще расти и расти.
— Это уб-бийца. Л-ловушка, — от пережитого я заикался сильнее обычного. — С-ст-тт…
— Мессир граф правду говорит, ваша милость, — поддержал меня Гилберт. — Не старик он, этот Йос. Видели, как он бегает? Ух! Мне бы так.
Фон Тальк хмыкнул:
— Что ж, это объясняет направление выстрела. Но не объясняет, почему вы решили вмешаться, граф. Так почему?
Я пожал плечами:
— Я д-дворян-нин.
— Достойный ответ. Придется нам атаковать самим, — продолжал барон без всякого перехода. — Не вижу смысла ждать, пока нас перебьют эти недоумки. Граф, что думаете?
Я кивнул.
Барон повернулся к своим людям.
— Одли! — окликнул он седого крепыша. — Ты пойдешь первым. Возьми еще одного. Да, старик мне нужен живым, понял?
Крепыш кивнул, словно это было само собой разумеющимся.
— Д-дакота, — сказал я. — П-поможешь Од-д…
Пауза. С легкой, едва заметной заминкой мой «телохранитель» склонил голову.
— Я тоже пойду! — На щеках у Гилберта выступил румянец, глаза блестели. — С вашего позволения, мессир граф.
Эх ты, мальчишка!
Я помедлил, кивнул. Ничего не поделаешь. Моя шпага с едва слышным скрежетом выскользнула из ножен.
— От-тлично, — свободной рукой я нащупал на поясе письмо, свернутое в трубочку. Протянул Гилберту: — Ес-сли н-найд-дешь Р-ришье, он т-тебя обязательно в-возьмет к-себе. Обещаю.
— Приготовились, — сказал барон…
— Ушел?! — барон вскинул голову. Лицо заострилось.
— Ушел, вашмилость, — покаялся крепыш Одли, зажимая рану в плече. — Выродок какой-то, честное слово.
Я огляделся. Вечерело. Мы стояли на улице. Таверна выглядела взятой штурмом и разграбленной ордой варваров. Одиноко качалась вывеска. Стражники древками алебард сгоняли угрюмых окровавленных наемников в кучу. Их ножи, рапиры и шпаги были свалены на земле. Наемники смотрели зло и безнадежно. Наша атака заставила их отступить, а затем и местная стража подоспела. На земле, баюкая руку, замотанную в грязную тряпку, сидел человек. Почувствовав мой взгляд, он поднял голову — я вздрогнул. Кловис. Он посмотрел на меня равнодушно и отвел глаза. Я дернул щекой. Да, они насильники, бродяги, мародеры и никчемные люди! Да, почти все из них запятнали свою совесть грабежами и убийствами. Но когда-то я командовал наемной ротой и знаю, что у этих людей находится в нужный момент и настоящая честь, и настоящая храбрость. Так мне ли, Выродку, их осуждать?
Дакоты нигде не было видно. Гилберт стоял неподалеку, положив меч на плечо, и смотрел на бывших своих друзей. Глаза у него были странные. Привыкай, мальчик. Редко удается побыть на однозначно правой стороне. И почти всегда это пребывание связано с привкусом горечи.
Барон подошел ко мне, отсалютовал.
— Иероним фон Тальк. — Голос звучал глуховато, с едва заметным акцентом. — Благодарю за помощь, мессир…
— Г-генри Т-тассел, — назвался я, внимательно разглядывая барона. Лицо его было странно омертвевшим, неподвижным, как маска; следы недавно сошедших синяков — Упал с лошади? Глаза глубоко посажены. Нос, похоже, недавно ломали — и лекари попались не самые удачные: сросся хрящ неровно, кончик носа смотрит немного влево. Впрочем, барона это не портило.
— Что с ними будет? — спросил Гилберт безучастно. Барон пожал плечами. Со стороны мальчишки это была дерзость, но в такой момент многое прощается.
Решать местному префекту. Скорее всего, двоих-троих повесят, — сказал барон.
Лицо Гилберта дрогнуло.
— Остальным отрежут по левому уху и отпустят. А ты бы хотел по-другому?
— Я… вы же их…
«…подставили», — мысленно закончил я фразу.
— Мальчик, ты хороший солдат, — сказал барон. — Но ты многого не понимаешь. Год назад шайка, подобная этой, неплохо погуляла в одной деревне. Деревня Тишь в моих владениях. А я опоздал на несколько часов. Рассказать, что там
было? Сколько там было трупов, хочешь знать, мальчик? А?! Не слышу!
Гилберт посмотрел на меня. Я покачал головой: не надо, молчи.
Гилберт молчал.
— Впрочем, неважно, — заговорил барон совершенно спокойно. — Важно, что это не твоего ума дела, мальчик. Ты понял? Отвечай, я приказываю.
— Бесноватый! — донеслось со стороны пленных наемников. Кажется, это даже произнес стражник.
Не знаю. Я бы не удивился.
Барон и глазом не моргнул. Продолжал в упор смотреть на Гилберта.
— Да, — пробормотал тот наконец. — Как скажете, м'сир.
— Еще раз благодарю! — сказал фон Тальк, оборачиваясь ко мне. — А сейчас, если позволите, граф, мне нужно облегчиться. Переживания, то-се, сами понимаете.
Он махнул рукой куда-то в сторону. Я кивнул. Кажется, никогда не привыкну к этой провинциальной простоте.
— К-конечно. Б-было оч-ч…
— Мне тоже было приятно познакомиться, мессир граф — Мы раскланялись. Я смотрел ему вслед — как он идет, сильно размахивая правой рукой. Усталая, сумрачная фигура. Чудовищный и странный он человек, этот барон. Я перевел взгляд на небо. Оно налилось темной синевой. Как здесь стремительно темнеет, никак не привыкну. Проклятая тревога не оставляла, свербела в душе, подобно занозе. Что-то случится. Что-то…
Обреченность.
Вот бывает так — человек вроде плох с виду совершенно, а сердцевина у него — светлая и твердая. Только как узнать? 
Хотел уже пойти за бароном. Окликнуть, предупредить… Тут мне на плечо бесцеремонно плюхнулся бес-имп, вцепился острыми мелкими коготками. Шкипер прислал весточку. Пора.
«Синие» прицепили к поезду еще два вагона и теперь лихорадочно заканчивали погрузку. Судя по раскраске ящиков — черные с оранжевыми полосами, — гарнизон Наола скоро получит новые артиллерийские снаряды.
Я понаблюдал немного, затем прошел в свой вагон. Дверь в комнату оказалась запертой. Дакота еще не вернулся? Я отнял ладонь от бронзовой ручки. В тусклом свете настенной лампы металл выглядел помятым и древним. Потянулся за ключом. И тут наконец понял, что мне напоминает лицо барона. Тарнскую посмертную маску, которую отливают из золота и кладут покойнику в гроб. Мрачный тяжелый блеск. Лицо барона было лицом мертвеца — который, похоже, о своей смерти еще не знает…
Обреченность.
Я тряхнул головой. Хаос! Что-то становлюсь мнительным. Напридумывал всякой ерунды и сам в нее верю. О чем я мог предупредить фон Талька?! Избегайте мостов, мессир? Не ешьте землянику? Бред. Чего-чего, а способностей предсказателя у меня точно нет.
С бароном все будет в порядке. Он человек опытный и зрелый.
Ключ вошел в скважину, поворот, щелчок — дверь отворилась с едва слышным скрипом. В комнате темнота, на стол падает синий отсвет окна. Тихо. Никого. Что ж, так даже лучше.
Ковер мягко пружинил под сапогами. Не зажигая свет, я снял перевязь со шпагой, повесил на спинку кресла. Плечо ноет, колени будто набиты мешочками с песком — и дрожат. Проклятая контузия. Я вспомнил, как шпага ходуном ходила в моей руке. Нет, больше никаких дуэлей и авантюр, Генри, прошу тебя! Хватит на сегодня.
Поезд дернулся, заскрипел, тронулся. Знакомое протяжное «туи-и-ип». За окном поплыл темно-синий пейзаж — по эту сторону Свинцовой тропы тянулась дикая, нетронутая местность. Мерный приглушенный стук, плавное покачивание. Кусты убегали все быстрее. Теперь всё. Я вздохнул. Варвар был очень неплох, только, к сожалению, слишком умен и независим. Такой слуга незаменим, если предан — а вот в преданность Дакоты я не верил ни на йоту. Но каков боец!
Ты мне нравился, Дакота, но вряд ли я буду по тебе скучать.
Я щелкнул пальцами. Плавно разгорелся светильник, давая глазам время привыкнуть к свету.
Вдруг позади меня что-то хрустнуло. Я резко повернулся…
И замер.
В моем кресле устроился человек с двумя пистолетами. Курки взведены. Черные отверстия смотрят на меня. Хаос! Мгновение ужаса. И тут я узнал Дакоту. Выглядел мой «слуга» еще хуже, чем до выхода на станцию. Шляпу он потерял. Колет в пятнах грязи, кровь, дыры, а когда Дакота пошевелился, я понял, что колет еще и разошелся по швам.
Ну не везет ему с одеждой, хоть ты тресни!
Я не выдержал и расхохотался. Это нервное, похоже.
— Приятно застать вас в хорошем настроении, милорд. — Дакота покачал головой. — Вы что, действительно рады меня видеть?
— Н-нет, — ответил я честно, пытаясь справиться со смехом. — К-кто т-тебя т-так?…
Варвар оглядел свои лохмотья, хмыкнул. Перевел взгляд на меня. На мой новенький (и почти целый) камзол модного в этом сезоне оттенка — недозрелая слива.
— Теперь я понимаю, зачем вам понадобился телохранитель, — сказал Дакота, направляя стволы пистолетов в потолок. — С вашей-то способностью заводить «друзей». Кажется, мне стоит попросить прибавку к жалованью?

Глава 11 НАОЛ

Паук

— Мы подъезжаем, милорд! Наол…
Я склонился над графом и осторожно тронул его за плечо.
Лицо моего новоиспеченного хозяина исказила недовольная гримаса, но он тут же открыл глаза и посмотрел на меня. Коснулся дрожащей рукой повязки на голове.
— П-подай п-платье!
— Входите в роль? — ухмыльнулся я, собирая, однако, одежду графа и бросая ее на постель.
— И т-тебе с-совет-тую! — проворчал Тассел, путаясь в рукавах камзола. — У м-меня н-н… ннн…
С речью у него стало совсем плохо. Не в силах слушать это мучительное «ннн», я подошел к столу, взял лист бумаги с «вечным» пером и вручил графу.
— Не насилуйте себя.
Граф смерил меня раздраженным взглядом, однако спорить не стал. Сердито написал: «У меня нет никакого желания давать объяснения по поводу того, как у такого подозрительного типа оказались дорожные бумаги, подписанные моей рукой!» Буквы были резкие и неровные, точно царапины.
Прочитав записку, я скомкал ее. Надо признать, Тассел прав. Если я буду вести себя как разбойник с большой дороги, это навлечет подозрения. Конечно, на солдат регулярной армии, наемников всех мастей и дворянчиков, прибывших в Наол в надежде вволю позвенеть шпагами, внимания можно не обращать. Но где военные действия, там всегда действуют неприметные и очень любознательные молодцы из Второго Департамента Ура. А с этими лучше не связываться.
— Вы правы, граф. — Я медленно кивнул. — Даю слово, что отныне буду вести себя как подобает слуге.
— Ваше с-слово? — Граф Тассел слабо улыбнулся; левая щека задергалась.
— Поверьте, оно дорогого стоит, — с видом воплощенного достоинства соврал я. — Извольте, ваши сапоги.
Наол мне сразу не понравился.
Этот город, упакованный в периметр толстых кирпичных стен, окруженный дополнительными шанцевыми укреплениями, во все стороны ощетинившийся дулами пушек, будил во мне что-то вроде страха закрытого пространства. Каменная ловушка — легко войти, но трудно найти выход.
Стоящий на пересечении торговых путей, Наол так часто переходил из рук в руки, что в свое время его именовали не иначе как Разменная монета. Все изменилось в ходе последней войны между вечными соперниками — Уром, Блистательным и Проклятым, и Республикой Лютеция.
Именно тогда Разменная монета решила исход многолетней военной кампании и окончательно осела в «кармане» Ура.
Столкновение двух гениев, двух герцогов, двух непримиримых врагов — Виктора Ульпина и Роланда Дюфайе — по праву вошло в трактаты по военному искусству. Это была война не пушек и батальонов, но маневров, засад и тактических ухищрений. Зная, насколько искусен Ульпин в организации обороны, и не имея значительного превосходства в силах, герцог Дюфайе не решился атаковать первым. Вместо этого лютецианский главнокомандующий навязал уранийцам войну на своих условиях. Дюфайе располагал несколькими туменами наемной черемисской кавалерии, быстрой и неуловимой, как ветер, и использовал ее, чтобы измотать противника. Отряды рейдеров рыскали по тылам уранийской армии, нападали на обозы и небольшие отряды, уничтожали фуражиров и перехватывали курьеров.
В то же время Дюфайе навербовал дополнительно несколько тысяч наемников, рассчитывая покончить с Ульпином одним ударом. У Белого Герцога просто не оставалось выбора: или принять навязываемое ему сражение, или отступить, оставив Фронтир под властью Лютеции.
И то, и другое склоняло чашу весов в пользу Республики.
Ульпин прекрасно понимал, к чему подталкивает его Дюфайе. Белый Герцог не зря опасался своего знаменитого противника. Незадолго до этого, после очередной гражданской войны, только полководческий талант Дюфайе, принявшего командование неукомплектованной, необученной и неорганизованной армией Республики, позволил сохранить военное влияние Лютеции.
В поисках выхода из западни Ульпин сделал то, чего от него никто не ждал.
Разделив войско и оставив две трети солдат в укрепленном лагере под Рамбургом, стремительным маршем, без тени сожаления бросая все, что замедляло продвижение, уранийский герцог двинулся на восток, прямо на маленький, полуразрушенный в ходе последней военной кампании Наол. Он с ходу взял город, выбив оттуда небольшой гарнизон. Далее Ульпин разорил окрестные селения, вырубил все сады и за три дня, превратив своих солдат в многотысячную армию землекопов, окружил Наол шанцами и редутами. Войсковая казна ушла на подкуп пнедорских пиратов, которые взялись конвоировать уранийские суда с провиантом и припасами. Немногочисленные корабли лютецианского флота ничего не могли сделать.
Дюфайе попал в ловушку, которую готовил неприятелю. Он не мог продвигаться вглубь Фронтира, оставив в тылу значительные силы противника, почти соразмерные его собственным. Не мог развивать наступление на Рамбург, под которым закрепились формирования Ульпина. Не мог атаковать Наол, стараниями Ульпина превращенный в неприступную крепость. И не мог отступить, оставив врагу отвоеванные территории — в этом случае князья Фронтира немедленно перешли бы на сторону Ура.
Но, с другой стороны, и уранийский герцог не мог вывести из укреплений свои войска, чтобы атаковать ненавистного соперника, поскольку по отдельности каждая армия Ульпина проигрывала в численности войскам Дюфайе.
Патовая ситуация.
Война маневров и тактики сменилась войной золота: кто Дольше сможет оплачивать содержание войска и верность союзников, тот и победит.
Экономика Лютеции, недавно пережившей гражданскую войну, оказалась слабее. Армия Республики начала голодать. Дюфайе отозвали из войск. Герцога судили, признали виновным в крахе военной кампании, лишили всех регалий Приговорили к ссылке. Смертной казни великий полководец избежал только благодаря своей прежней славе. Лютецианские войска оставили Фронтир.
А Наол так и остался городом-крепостью. Спустя год после триумфа Ульпина король Ура Джордан II передал город одному из Мятежных князей, даровав тому титул герцога Наольского. Однако титул и власть над Наолом новоиспеченного герцога — в известной степени видимость. В городе всегда находился мощный уранийский гарнизон, командовали которым исключительно лояльные и многократно проверенные капитаны, присланные из Блистательного и Проклятого.
Все это были не мои знания.
Их хранила голова того, чьей жизнью я жил, прежде чем стал слугой, рабом Тотема.
Знания Паука начинались дальше.
Например, Паук знал, что нынешний военный комендант Наола — Говард Старлок, граф Рууский. Если верить тому, что я слышал, этот капитан представляет собой типичный образец бравого солдафона, не щадящего жизни на службе Уру, Блистательному и Проклятому. Военная кость! Офицер в пятом поколении, прошедший боевое крещение на границах с орочьими Пустошами, потерявший руку в пограничном конфликте Ура с Тортар-Эребом, прославившийся при усмирении очередного всплеска вольнодумия среди Мятежных князей Фронтира. Вдобавок именно его племянник, Квентин Старлок, возглавляет отделение разведки, расквартированное в городе, а это значит, что о вечных разногласиях между военными и дознавателями можно забыть. А жаль! При иных обстоятельствах это могло бы сыграть мне на руку…
«Топтун» без устали тянул за собой поезд, с каждым шагом приближаясь к станции. Позади остался огромный палаточный городок, там разместились наемники и солдаты, которым не нашлось места в городских стенах. Из окна вагона было видно, как к городку со всех сторон тянутся подводы с припасами.
Правое крыло городка составляли ровные серые прямо угольники, выстроенные из одинаковых походных палаток, — здесь разместились регулярные части Ура под командованием барона Кобурна. К левому крылу, раскинувшемуся на некотором удалении, применителънее всего было слово «хаос». Разноцветные шатры, палатки, фургоны, повозки громоздились без всякого порядка, образуя настоящий лабиринт, на извилистых улочках которого бурлила жизнь. Здесь собралась молодежь Ура, явившаяся на войну добровольно, «из патриотических чувств». Ни к каким полкам они приписаны не были — молодые дворяне жаждали не дисциплины и приказов, а трофеев и славы. Ничто так не действует на столичных кокеток, как рассказы о подвигах, совершенных во славу отечества под свист пуль! В город Свинцовая тропа не заходила. На случай осады станция была вынесена за стены Наола и находилась под прицелом одной из артиллерийских батарей. Станцию охраняли солдаты — загорелые дочерна и квелые от жары, точно мухи.
Нас, несмотря на оцепление, ждали.
Две молодые дамы вглядывались в поезд и негромко переговаривались, закрывшись зонтиками от солнца. Первая была моложе, высокая, стройная, с тонкой талией. Когда наш вагон поравнялся с женщинами, я разглядел ее лицо — мягко очерченные скулы, несколько веснушек на чистой, гладкой коже и необычный, какой-то кошачий разрез глаз. Жемчужно-серое, обтягивающее фигуру платье девушки имело дорожный покрой.
Вторая дама заслуживала не меньше внимания. Наделенная приятной аппетитной полнотой, которую так любят мужчины в возрасте; с копной вьющихся золотисто-рыжих волос, упрямо выбивающихся из-под кокетливой шляпки; с Жизнерадостно вздернутым носиком и пугающе обширным Декольте, она излучала жизнелюбие, женственность и доступность.
Я вышел из вагона первым, держа в руках сумки графа, и настороженным взглядом окинул полупустой перрон. Позади девушек переминались с ноги на ногу трое носильщиков.
— Боже, какой очаровательный варвар! — насмешливо воскликнула рыжая, нимало не смущаясь тем, что я рядом, — редкостный образчик настоящего мужчины, не испорченного воспитанием! Посмотри на эти плечи и эту свирепость во взгляде. Готова поставить на кон былую девственность, он настоящий зверь!
— Кларисса! — укоризненно покачала головой высокая. О да, она была очаровательна — статная, сильная и красивая.
Утонченному ценителю фигурка девушки могла показаться несколько угловатой, однако ни один мужчина не посмел бы поставить ей это в упрек. И уж тем более — я.
— Что Кларисса? Еще скажи: тетушка! В этом городе не осталось мужчин, одни военные, которые все делают как на параде! Ты не представляешь, как я устала от этих вымуштрованных усачей…
— Генри! — не слушая, закричала высокая. — Милый Генри, наконец-то.
— Л-лота, — граф поклонился.
— Боже, что с твоей головой?!
— П-ппп…
— Это ты называешь пустяками? — скептически спросила Кларисса.
Если честно, назвать «тетушкой» эту соблазнительную особу мог разве что искушенный ловелас, пресытившийся женщинами сверх всякой меры.
— Хаос, Генри, ты хуже ребенка! Тебя нельзя оставить одного и на пару лет, чтобы ты не ввязался в очередное членовредительство.
— Я в-вввв…
— И что это за варвар с тобой?! Нельзя нанимать в слуги людоедов! — заявила рыжеволосая.
От неожиданности я едва не выронил сумки графа.
— Это позволительно только женщинам и только с одной целью… Так! — Она повернулась к носильщикам, — Молодцы! В вагон! Живо! Подняли вещи моего дражайшего родственника и понесли.
— Генри. — Высокая взяла графа за руку.
— С-сест-т-трица.
Глядя друг другу в глаза, точно изголодавшиеся любовники, они отступили в сторону, напрочь забыв и про меня, про «тетушку» Клариссу, и про носильщиков, и про весь остальной мир, похоже, тоже. Брат с сестрой, да?
— Милорд! — Я кашлянул, напоминая о себе.
— Генри, что это за чудовище? — требовательно спросила Кларисса, пользуясь тем, что взгляд Тассела на мгновение оторвался от сестры.
— Э-то Д-д-ддакота. М-мой с-слуга.
— Очень мило. — Лота улыбнулась брату. — Генри, кажется, твой слуга нуждается… — Она помедлила.-…в обновлении гардероба. Прости, но он выглядит как вор и убийца. Или это так задумано?
— Именно, госпожа, — смиренно сказал я. — За своего хозяина откручу голову кому угодно.
Лота фыркнула.
— Какая дерзость! — тут же восхитилась «тетушка» Кларисса. — У него к тому же еще и отвратительные манеры. Прекрасно! Генри, дорогой, мне определенно нравится твой вкус…
Шесть Герцогов ада! Я почувствовал, как кожу покалывает в тех местах, где ее покрывали темные ленты татуировки. Сбившись с шага, я остановился и посмотрел на незнакомца внимательнее. Неестественно бледная кожа, пронзительный взгляд, угольно-черные волосы, перевязанные красным шелковым шнурком… и рваный шрам, идущий через щеку и скрывающийся под шейным платком; шрам, который не оставлял сомнений — удар был смертельным. Бледнокожий, заметив мой интерес, мягко, по-звериному поднялся и ответил снисходительной улыбкой. Живее всех живых. Меня сложно чем-то удивить, но тут я вздрогнул.
Но куда сильнее вид изуродованного молодца подействовал на графа Тассела. Он резко остановился, дернул щекой.
— Ч-чтоб м-меня!
— Простите, мессир, — откликнулся бледнокожий, кланяясь — Мой вид не слишком приятен, но с этим, увы… — коснулся пальцем шрама, — ничего не поделаешь. Граф молчал, глядя на человека, который не мог быть живым однако стоял и смущенно улыбался. На какое-то мгновение их глаза встретились, и я клянусь, что между этими двумя протянулась незримая нить. Я — Паук, мне дано видеть нити, сколь бы тонкими они ни были. Уголки губ Тассела слегка дрогнули, и в ту же секунду изуродованный отвел взгляд.
— Простите, мессир, — глухо сказал «нежилец» и пошел прочь.
Походка у него оказалась под стать внешности — своеобразная. С каждым шагом его подбрасывало вверх и в сторону так, словно одна нога была короче другой. Но при этом движения урода были не лишены изящества.
— Яким! — позвал граф.
— Яким? — «Нежилец» остановился, но не стал оборачиваться. — Едва ли это возможно, учитывая мою внешность… Но вы меня с кем-то спутали. Меня зовут Жан. Жан-Половинчик, к вашим услугам, мессир. Я преданный слуга вашей кузины. Желаю приятно провести время в Наоле.
Он вышел.
— 3-значит, Ж-жан, — с усилием повторил Тассел. — Ну, п-пусть б-будет так!
Он с силой потер лоб, а потом вдруг взял со стола бокал с вином, оставленный Половинчиком, и в два глотка осушил его.
Очень аристократические манеры!
— Милорд, если это вас интересует, то на юге Лютеции всех Жанов кличут Яковами, — негромко подсказал я. — А от Якова и до Якима недалеко. На уранийский-то манер.
— Бл…б-б… бл-лл… — граф начал мучительно заикаться.
— Не стоит благодарностей.
И право — не стоило. Сомневаюсь, чтобы человек, понимающий язык южных раугов, ничего не слышал о лютецианских диалектах, служивших поводом для многочисленных шуток. Честно говоря, меня больше интересовала дальнейшая реакция Генри Тассела на встречу со… старым другом? старым врагом? призраком из прошлого?
Но граф уже взял свои чувства под контроль.
— Что же ты стоишь, Генри? Для тебя приготовлена лучшая комната!
Лота появилась в сопровождении миловидной девушки-служанки в скромном синем платье.
— Герда, — служанка присела в реверансе, — проведет тебя. Надеюсь, ты не слишком долго? Я буду ждать внизу. Кстати, ты уже познакомился с Жаном? Правда, он очень… — она помедлила, — очень интересный?
— Г-г…
— Где я его нашла? — В голосе Лоты появилось легкое напряжение. — Скорее, это он меня нашел. В какой-то момент Жан решил, что будет служить мне. Я не смогла отказаться.
— Он…
Генри не стал договаривать и просто указал пальцем на свою шею.
— Ах да, он не должен быть живым! Но это сущие мелочи, поверь, не стоит внимания. Когда вы познакомитесь поближе, он тебе понравится. А теперь иди! И ты тоже, Дакота. Генри, комната для твоего слуги напротив твоей. Раньше там жил учитель фехтования, с которым занимался мой муж.
— И г-г…
— Где он теперь? Муж выгнал его, как только сумел одолеть три раза подряд. Забавно, но мастер де Ваан продержался на целый месяц дольше предыдущего учителя…
Характер ее мужа мне понравился.
К тому же это дополнительная причина, чтобы выбросить из головы нескромные мысли по поводу кузины графа Тассела. Все равно ничего не могло быть — как благодаря разделяющему нас статусу, так и благодаря паучьему проклятию. Не хватало мне еще повторения того, что случилось в борделе…
— Идите же! — распорядилась Лота.
Тассел улыбнулся и начал подниматься наверх. Я последовал за ним, радуясь грядущему избавлению от тяжеленных сумок графа. Моя комната оказалась не такой уж и маленькой (для комнаты слуги, конечно). В ней было окно, которое я тотчас изучил самым тщательным образом. Свинцовую ленту, прилегающую к раме, оказалось нетрудно отогнуть при помощи ножа, а архитектурные особенности фасада предоставляли прекрасную возможность цепляться за них пальцами. Конечно, обычному человеку, не имеющему должной подготовки, взобраться по голой стене особняка нечего и думать. Впрочем, обычные люди окнами в качестве дверей и не пользуются, не так ли?
Под окном начинался сад, тянущийся до самого забора, Отличная штука, чтобы скрытно провести к дому небольшой отряд наемников. А веревка, сброшенная ловким человеком из окна, позволит им пробраться в особняк незамеченными.
Муж баронессы Хантер просто молодец, что так вовремя уволил своего преподавателя фехтования!
Предательство (если понадобится) тех, кто тебе доверял, — это тоже оружие, которым в совершенстве должны владеть Тотемы, слуги Сагаразат-Каддаха, великого Звере-мастера.
Впрочем, насчет доверия — это лишнее. Сомневаюсь, чтобы Генри Тассел доверял мне хотя бы на йоту. Не такой уж он простак.
Исследовав оконную раму с помощью Тотема, я убедился в отсутствии охранных заклинаний. Просто замечательно! Я аккуратно прикрыл окно и, действуя ножом, постарался вернуть свинцовую ленту на место, после чего закончил изучать комнату. Кровать не скрипела, толщина матраса превышала два пальца, а ночная ваза была чисто вымыта и не воняла.
Большего и не требовалось!
Убранство комнаты меня интересовало меньше всего. Оставив на столе лишний пистолет, а также рожок с порохом и мешочек с пулями, я вышел из комнаты. Надо помочь Генри Тасселу спуститься вниз. Слуга я, в конце концов, или не слуга?
Ждать пришлось долго, но наконец граф появился — одетый в новый синий камзол с серебряной вышивкой; без шпаги и пистолета, волосы тщательно уложены. Он надушился, как подобает утонченному аристократу, и теперь изрядно напоминал обычного городского хлыща. Впрочем, на счет своего хозяина не обманывался. Несмотря на мягкие черты лица, на контузию и дрожь в руках, несмотря даже на незавидные приключения в поезде, Генри Тассел далеко не был дешевым франтом. Впрочем, до отчаянного авантюриста он тоже не дотягивал. Пока?
Обитателей в особняке Хантеров оказалось немного для такого большого дома. Даже если считать непонятно куда исчезнувшего Жана-Половинчика. Хозяйка поместья Лота. Аппетитная рыженькая «тетушка» Кларисса. Сия полногрудая дама одновременно успевала распоряжаться за столом, покрикивая на служанок, и кокетничать со всеми мужчинами сразу. Костлявый тип с вытянутым, как у лошади, лицом. Одет он был небрежно, если не сказать неряшливо, и напоминал скорее бедного ученого, невесть как затесавшегося в компанию аристократов. Однако, судя по властным манерам и той неподражаемой ловкости, с какой он управлялся со столовым серебром, случайным гостем его считать не стоило. Феррин, так обращалась к нему Лота. Барон или граф Феррин, надо полагать.
По правую руку от Лоты (место по левую предназначалось моему графу) сидел коренастый дворянин в малиновом камзоле. Он выделялся среди присутствующих благодаря мощным плечам, длинным рукам, развитую мускулатуру которых не могла скрыть даже одежда, и короткой стрижке на военный манер. Несмотря на кружевные манжеты, подметающие стол, я разглядел белые полоски шрамов, боевой вязью покрывавшие кисти его рук. История поединков выглядела ничуть не короче, чем моя собственная. Позади коренастого, на спинке кресла, висела перевязь со шпагой и кинжалом. Клинки были с открытыми гардами, что давало больше свободы руке фехтовальщика, позволяя делать сложные перехваты и активней работать запястьями, но одновременно лишало пальцы и кисти дополнительной защиты.
Это не просто опытный боец, не завзятый дуэлянт. Нет! Более опасная и хищная рыба. Профессиональный убийца на страже интересов семейства. Едва мы с Генри вошли, мужчина в малиновом камзоле поднял взгляд. На графа он почти не обратил внимания. Только едва заметно кивнул да приподнял уголки губ в приветственной улыбке. Другое дело я. Меня обладатель малинового камзола буквально пронзил взглядом. Внимательные глаза высокородного убийцы обежали меня с ног до головы: сняли мерку с ширины моих плеч, объема грудной клетки, величины роста, длины рук и ног. Этот взгляд был одновременно предупреждением и угрозой: не нравится? Попробуй это озвучь!
Я опустил глаза, отказываясь принимать вызов.
Пятеро господ.
Плюс прислуга — две служанки (одну из которых, Герду, я уже видел) и подтянутый седовласый мужчина в расшитой серебром ливрее, по виду не то дворецкий, не то мажордом.
Восемь человек.
Плюс повар на кухне. Плюс садовник, который непременно должен ухаживать за садом, явно в запустении не пребывающем. Конечно, это может быть наемный работник, но лучше посчитать его сразу, чтобы не ошибиться. Плюс привратник. И наконец, плюс таинственная личность — Жан-Половинчик.
Итого двенадцать человек.
Двенадцать трупов, если придется брать особняк штурмом.
— Генри, — улыбнулась Лота. — Ты, верно, проголодался, кузен! Слугу можешь отпустить, пока здесь мессир Флэшер, — человек в малиновом камзоле почтительно склонил голову, — нет нужды в лишних ножах и пистолетах.
Граф Тассел улыбнулся и, повернувшись ко мне, протянул руку. В пальцах блеснуло серебро.
— Д-держи! Об-бнов-вишь с-свой г-г… г-г-ггг…
— Гардероб, милорд. Как прикажете, милорд. Я больше не буду вас позорить своим недостойным видом, милорд
Мы все больше вживались в роли слуги и господина. Кстати, в связи с этим… Интересно, серебро — в счет будущего жалования или от графских щедрот?
— Если ты голоден, Дакота, иди на кухню. Ива, — вторая служанка, на пару лет моложе Герды, чуть присела, прихватив пальчиками края платья, — накормит тебя.
— Благодарю, миледи. Я воспользуюсь вашим гостеприимством сразу по возвращении из города.
— Не забудь свои дорожные бумаги. Ищейки из Второго департамента так и рыщут вокруг в поисках смутьянов и саботажников, — не отрываясь от разделки фаршированного перепела, сказал Феррин. — А один твой вид, обезьяна, достаточный повод для того, чтобы сделать тесную тюрьму Наола еще теснее. И смотри не покупай ничего алого! Не то сильно пожалеешь.
— Благодарю за совет, ваша милость. Вы очень добры.
— Как же, добр он, — хмыкнул малиновый лорд. — Не хватало, чтобы у нашего Генри начались неприятности из-за неосмотрительно нанятого варвара! На кой тебе понадобилось брать эту дрессированную гориллу, родич?
Это вновь был вызов, и вновь я его не принял.
— П-потому и н-нанял, что дрес-сирован-н… нннн… — Граф вновь зашелся в мучительном приступе, но справился особой и неожиданно чисто выговорил: — Что дрессированная. С-ступай, Д-дакота!
— Я мигом обернусь. Туда и обратно, — пообещал я.
Граф только небрежно махнул рукой.
Выйдя на улицу, я первым делом развязал шейный платок: хоть он и был красным, а не алым, рисковать не стоило — едва ли стража будет разбираться в тонкостях вроде оттенка запрещенного цвета.
Алой компанией именовали партию наольских дворян, у которых за душой не имелось ничего, кроме шпаг, а число дыр в головах, через которые вместо мыслей свистел только ветер, превышало даже число дыр в карманах. Без кола, без двора, с одним ничего не значащим титулом наперевес, эти сорвиголовы считали ниже своего достоинства просто торговать шпагами. Вместо этого они гордо именовали себя "борцами за независимость Наола» и подчеркивали это, наряжаясь в алое — цвет свободы. У кого не хватало денег на колет или плащ нужного цвета, надевали алые шарфы.
Алая компания ратовала за подлинную, а не формальную независимость; за право содержать собственный военный гарнизон; ну и самое главное — за право забирать торговую пошлину в казну герцогства, не отдавая чинушам-живодерам из Ура и медной монетки. Пока отношения Ура и Лютеции казались более-менее ровными, в Блистательном и Проклятом на смутьянов особого внимания не обращали. В столице помнили, что создателем первой Алой компании (нынешняя считалась второй, иначе — Новой компанией) был не кто иной, как герой войны с Республикой герцог Виктор Ульпин, пообещавший Наолу независимость в обмен на поддержку Ура. И слово свое по большей части сдержавший.
Именно кавалерия, созданная из добровольцев Наола, облаченных в алые камзолы и плащи, помогла Ульпину выдержать атаки черемисской конницы, посланной Дюфайе. Это была последняя надежда лютецианского полководца — тревожа войска Ульпина набегами, оставить уранийцев без провианта и отдыха. И она разбилась о лихость и бесшабашность Алой компании.
После город охватила мода на алый цвет, продержавшаяся и по сей день: алыми были повязки, камзолы, чулки, конские попоны и дамские наряды!
Но сейчас алый цвет временно оказался под запретом. Оно и понятно: лютецианцы старательно разыгрывали патриотическую карту, пытаясь заручиться поддержкой наольского дворянства в намечающейся полномасштабной войне с Уром. Они активно переманивали патриотов Наола на свою сторону, обещая герцогству свободу и независимость. И если старых дворян Лютеция после своей революции, приведшей к резкому снижению роли и значимости аристократии в обществе, пугала, то молодым и нищим дворянам таких обещаний хватало за глаза. После того как несколько молодых лидеров Алой компании стали призывать к союзу Лютецией прямо на главной площади, алый цвет был запрещен до окончания военных действий, угрожающих истинной независимости Наола. А чтобы никто не сомневался, что все очень серьезно, военный комендант Старлок приказал схватить главарей смутьянов и повесить. Впрочем, справедливости ради следует отметить, что казнила излишне патриотичных (или наоборот — совсем непатриотичных наольцев не «уранийская военщина», а собственные со граждане. Несмотря на то, что арестованы они были солдатами уранийского гарнизона, указ о казни мятежников, продавшихся врагу, подписал герцог Наола. Тонкости политики.
Обо всем этом я наслушался за тот «веселый» вечер, который мы с графом Тасселом провели в таверне на промежуточной станции.
Поскольку причин питать патриотические чувства у меня не имелось ни малейших, платок подозрительного цвета немедленно отправился в сточную канаву. Ткань напиталась черной влагой и исчезла в решетке канализационного стока. Несмотря на скромные размеры Наола, Виктор Ульпин сразу после окончания войны отдал приказ о строительстве в городе очистных сооружений: на случай осады. Герцог был умен и уже тогда знал, какую роль предстоит сыграть скромному герцогству в расширении влияния Ура, Блистательного и Проклятого. Память того, кем когда-то был Паук, подсказала фразу, явно вычитанную из трактатов Ульпина: «Герои выигрывают схватки, храбрецы — сражения, полководцы — кампании. Но всю войну могуг выиграть только интенданты!»
Улицы Наола ближе к вечеру оказались заполнены народом.
Я шел медленно, избегая столкновений со спешащими по своим делам людьми, иногда останавливался, чтобы спросить дорогу или послушать разговоры — так, на всякий случай. Суетились простые граждане: ремесленники, разносчики, мелкие торговцы. Проходили туда и обратно гарнизонные патрули, облаченные в уранийскую (серую с черным) военную форму. Целью патрулей было не столько поддержание порядка, сколько напоминание о том, что город находится под плотным контролем: на период военных действий власть в герцогстве принадлежала уранийским военным. Праздно шатались по городу нацепившие парадную форму артиллеристы и аркебузеры — «внуки Ульпина». Немногочисленные женщины торопливо пробегали по своим делам, едва успевая уворачиваться от шустроруких солдат. Наемников было заметно больше, чем «внуков». Единой формы они не носили, обходясь серо-черными нашивками на рукавах с номерами полков и белой буквой У, символом Ура. Такая нашивка означала, что наемник завербован на королевскую службу.
Среди солдат Его Величества Джордана III попадались самые пренеприятные морды, чьи прищуренные глаза так и рыскали по сторонам в поисках не менее неприятных морд) с которыми можно сцепиться по поводу и без. Однако драки и дуэли в городе запрещались. К тому же торговля вином и граппой была строго регламентирована, что тоже помогало сохранять покой и дисциплину.
Попадались и дворяне, но очень редко. Большинство из них давно перебрались из Наола в выросший рядом с городом палаточный городок, где власть капитана Старлока и герцога Наольского была чисто номинальной. Там затевали дуэли, тискали шлюх, выпивали реки вина. Если верить разговорам, в этот городок беспрепятственно приезжали дворяне из лютецианского лагеря — из числа тех, что никак не могли дождаться начала боевых действий. Они бахвалились напропалую, состязались с будущими врагами в удали, крепости желудков на попойках, в искусстве скачки и в количестве женщин в постелях. Официально таких «гостей» следовало бы сажать под арест, как врагов и шпионов, но тут в дело вступал кодекс рыцарской чести, и лютецианцев укрывали от людей герцога, солдат Старлока и даже соглядатаев Второго департамента Ура.
Кодекс, впрочем, не мешал стрелять друг в друга на дуэлях или рубиться насмерть во время пьяных оргий. В перерывах между состязаниями и убийствами противники беседовали на философские темы и старались перещеголять друг друга в изысканности манер и благородстве.
Масла в огонь подливали нищие, но донельзя гордые подданные Мятежных князей, съехавшиеся к Наолу со всех концов свободных земель. Эти сорвиголовы принимали то сторону Ура, то сторону Лютеции, чем обеспечивали непрерывное бурление страстей в палаточном городке.
Едва ли где-то еще подобное положение дел могло бы считаться терпимым, но Фронтир — есть Фронтир. Здесь всегда были совершенно иные, непредсказуемые правила войны!
По дороге меня дважды останавливали военные патрули.
Подписи и печати моего лорда с успехом прошли проверку на подлинность, и военные удалились, недовольно ворча. Один раз я попал на вербовщика, настойчиво убеждавшего меня в час, когда родина в опасности, оставить службу у нынешнего хозяина и пойти на жалованье к Его Величеству. Обещал, между прочим, неплохие деньги. Обмундирования и оружия, правда, не предлагал, наемники должны приходить со своим.
Подходящую лавку найти удалось не сразу, она располагалась ближе к окраине города. Приземистое, как большинство домов в Наоле, каменное здание щеголяло тусклой вывеской, к которой на цепи крепились огромные деревянные ножницы. Некогда хозяин заведения выкрасил их синей краской, но с тех пор много воды утекло, краска местами облупилась, местами завилась сухой и ломкой бахромой. Владелец лавки — низенький лысоватый тип, быстрый и ловкий, как таракан, не приглядывался к лицам посетителей, не интересовался историей происхождения кровавых пятен на одежде, не докучал болтовней, зато делал свою работу быстро и умело. Он на глаз прикинул мои размеры, в ворохе готового платья подобрал неброские, но хорошо, даже с определенным изяществом, пошитые камзол и штаны добротного сукна. Его средних лет помощница тут же починила мой дорожный колет и так ловко начистила и натерла маслом ремни, что они заблестели, как новые. Вид голого мужчины, переодевающегося прямо перед прилавком, ее нисколько не смутил. Здесь это было в порядке вещей.
Расплатившись и спросив, где находится кабак «Беспутная вдовушка», я удалился. Теперь надлежало сделать главное, ради чего я, собственно, и прибыл в Наол: встретиться с братьями, служащими Сагаразат-Каддаху, и выяснить, какова наша задача в этом чертовом городке.
«Вдовушка» оказалась довольно приличным заведением с резной вывеской и даже зазывалой на входе. Правда, пугающая ширина грудной клетки, сбитые кулаки и зверская рожа зазывалы, а также громоподобный «гостеприимный» рев, периодически оглашавший улицы, должны были скорее отпугивать посетителей, нежели привлекать. Но на то, видимо, и был расчет. Случайные посетители в заведении не приветствовались.
— Зззззаходите, не стесняйтесь! — в очередной раз заревел зазывала-вышибала. — Пррромочите горло! Наемникам и солдатам больше двух крррружек зараз не наливаем!
«Зараз».
Таким нехитрым способом ушлые торговцы обходили ограничение на продажу вина, введенное на время войны: вылакав законные две кружки, посетители выходили и, постояв для приличия на улице пару минут, вновь возвращались в кабак, чтобы заказать еще две. Естественно, на такие уловки пускались только те владельцы питейных заведений, кто мог себе это позволить — у кого были связи в городской страже или в уранийском военном гарнизоне. Владелица (как мне сообщили в лавке портного) «Беспутной вдовушки», очевидно, могла…
Мне положительно везло.
Едва переступив порог заведения (зазывала, смерив меня взглядом, не потрудился даже отодвинуться от двери, пришлось проскальзывать так), я сразу почувствовал присутствие братьев, а потом увидел их. Двое мужчин, карикатурно противоположных друг другу по внешности: один длинный и тощий как жердь, другой — приземистый и весь какой-то бугристый, не то от мускулатуры, не то от складок жира. На длинном был кожаный колет с высоким воротом, скрывавшим татуировку, завитки которой выползали на подбородок. Приземистый носил что-то вроде монашеской рясы, полностью закрывавшей руки и ноги. Его Тотем на лицо не выходил.
В том, что именно этих двоих Мастера отрядили в Наол, была своеобразная ирония: Цапля и Жаба должны были работать вместе.
— Все-таки боги меня не любят! — вместо приветствия скривился Цапля. — Ну почему из всех слуг Каддаха Мастера выбрали именно тебя?!
Голос тощего прозвучал негромко: не дай бог кто посторонний услышит упоминание истинного имени Зверемастера, однако по движению губ я догадался, что было сказа но. Потому что сам подумал совершенно то же самое!
Надо же было из всех слуг Тотемов выбрать именно Цаплю!
Быть может, те, кем мы были, прежде чем принять рабство Тотемов, сталкивались в прошлой жизни — и в памяти, затворенной Мастерами, остались не самые приятные впечатления от той встречи. Иначе откуда такая неприязнь?
Чтобы почувствовать застарелую — чуть не на уровне инстинктов — ненависть друг к другу, оказалось достаточно встретиться глазами.
Совместные действия во славу Сагаразат-Каддаха лишь укрепили наши чувства. Меня раздражали кураж и кровожадность, с которыми Цапля пускал в ход свой Тотем, а его — моя сдержанность и холодность.
— Приветствую вас, братья.
Я подошел к столу и опустился напротив долговязого. Жаба, со скучающим видом сидевший в углу, вытянув ноги к огню, только чуть качнул головой. Цапля же скривил губы и потянулся за кружкой с наверняка бессовестно разбавленным вином.
— Из всех хороших Тотемов Мастера сумели выбрать для этого задания изрядный кусок дерьма, — сказал он.
— Если тебя это утешит, я разочарован ничуть не меньше!
Я успел на долю мгновения раньше и выхватил кружку у него перед самым носом.
Пальцы Цапли сграбастали воздух.
Ухмыльнувшись, я поднес кружку к губам, но в ту же секунду она разлетелась на десяток мелких черепков, забрызгав содержимым мой новый камзол. Оскалившись, Цапля опустил руку. Черная лента татуировки живой змеей скользнула по предплечью ублюдка и спряталась под обрезанным Рукавом.
Я знал этот его фокус.
Тотем Цапли выстреливал на расстояние до двадцати футов узкую черную ленту, прошибающую любой доспех и любую магическую броню. Это требовало предварительной подготовки, волевого усилия и отдавалось в теле приступом страшной боли — знаю по себе. Ощущения при отделении тотема от кожи такие, словно из тебя живьем выматывают жилы. Однако Цапля за годы службы научился пользоваться своим оружием с поразительным мастерством. Равных ему я, по крайней мере, не знал.
— Ты идиот? — осведомился я, отряхивая камзол и незаметно оглядываясь.
Многие посетители «Беспутной вдовушки» обернулись на звук, с которым разбилась кружка, но как это произошло, по всей видимости, никто заметить не успел. Впрочем, что о них говорить — даже я не успел различить бросок смертоносной ленты Тотема!
Цапля продолжал скалиться.
— Может, остынете? — скучным, чуть надтреснутым голосом спросил наш третий собрат. — Сперва провернем дело, а потом можете друг другу челюсти посворачивать… если, конечно, Мастера не против. Они не любят, когда ломают их орудия.
— Только их воля и сдерживает меня — иначе бы уже пустил ему кровь, — прошипел Цапля.
— Когда-нибудь у нас будет шанс, — спокойно произнес я, усаживаясь на скамью. — Обещаю, я своим непременно воспользуюсь!
— Только не забудь обрадовать меня известием, что такой день пришел!
Мы обменялись красноречивыми ухмылками.
Третий отодвинулся от камина и сел рядом с Цаплей. Его лицо, усыпанное пятнами оспы и многочисленными бородавками, как нельзя лучше соответствовало прозвищу — Жаба. Впрочем, прозвище ли соответствовало облику, или облик отражал ту животную сущность, что вытащили наружу служители Зверемастера?
До того как принять рабство Тотема, это был матерый разбойник и жестокий убийца, отправивший на тот свет немало честных (и куда больше — бесчестных) людей. Его голова была предметом самого настоящего торга между десятком городов. И мне доводилось слышать о высокородных семьях, чьи главы дали страшную клятву хоть из-под земли достать человека, нанесшего им кровное оскорбление.
До сих пор эти клятвы оставались просто словами.
Жаба был одним из немногих слуг Тотема, кому сохранили прежнюю личность. Видимо, Мастерам требовались его связи и репутация.
— Довольно пререкаться! — резко бросил Жаба. — Сделаем дело и разойдемся. А когда вы двое встретитесь, чтобы угробить друг друга, я, надеюсь, буду достаточно далеко отсюда.
Цапля заткнулся.
Я едва сдержал усмешку: жаба заставляет цаплю закрыть клюв. В этом есть своя ирония!
Некоторое время мы молчали. Все равно нельзя было разговаривать: подошла служанка, ловко вытерла стол, собрала черепки, убежала и вернулась с новыми кружками — для меня и взамен разбитой.
— Для начала неплохо бы выяснить, кто из нас поставлен в новом деле главным, — наконец произнес Цапля.
Жаба сдержанно кивнул, и я тоже. Определить, кого Мастера избрали вожаком, очень просто. Существовал только один признак: главный тот, кому оказали больше доверия. Мастера Тотемов помешаны на секретности. Отдельный слуга никогда не получал всех деталей задания и не мог без остальных Тотемов сложить общую картину.
Итак, кто из нас знал больше?
— Мне сообщили следующее: в кратчайшее время прибыть в Наол, отыскать кабак «Беспутная вдовушка» и ждать братьев. Если прочие слуги Тотема задержатся, взять под наблюдение особняк барона Хантера. Считать входящих в Дом людей, изучать ходы-выходы. Спланировать возможную атаку на особняк, если для этого будет надобность.
Я первым открыл карты.
Разницы, впрочем, никакой. Юлить и изворачиваться сейчас не стоило.
Не та ситуация.
— Мне было сказано явиться в Наол, ждать братьев и готовиться к крупному убийству. Кого — не сказано. Когда будет названа цель, надлежит взять на себя обязанности казначея группы и нанять нескольких ушлых парней на золото, Которое должен передать местный ростовщик. Имя последнего велено не разглашать, — выложил свое задание Жаба.
Убийство Хантеров!
У меня заныло под ложечкой.
Не то чтобы моральные принципы мешали мне хладнокровно перерезать горло графу Тасселу и его очаровательной кузине, не говоря уже о прочих домочадцах, но я искренне надеялся, что до этого не дойдет. Полное истребление одного из дворянских семейств, да еще накануне войны с Лютецией, неизбежно повлечет за собой громкий скандал, расследование и натуральную травлю убийц по всей территории Фронтира. К такой охоте наверняка подключат и констеблей. И будь я проклят (хотя, собственно, человеку, дважды продавшему свою душу, едва ли стоит бояться проклятий), если молодцы из Второго департамента не притащили с собой в Наол ящик с разрешенным вампиром! А когда на тебя устраивают облаву по всем правилам — с вампиром в качестве гончей и Псами правосудия как загонщиками, — унести ноги совсем не просто. Даже с Тотемом на коже.
— Похоже, командовать мне, — осклабившись, подытожил Цапля.
— Выкладывай, — холодно велел Жаба. — Не куража ради тебя выбрали.
— Мой приказ: явиться в Наол, объединиться с братьями и приготовиться к действиям. У одного из братьев будут при себе деньги на расходы, видать, это ты, Жаба, второй будет знать, кто является целью… Тут Мастера явно чего-то не додумали! Я бы такому не то что знание, кучку навоза от мух охранять бы не позволил.
— Продолжай, — махнул рукой Жаба. — Дальше-то что?
— Получив знание о цели, следует спланировать ночное нападение. Люди в доме, который надлежит атаковать, должны умереть. Живых велено не оставлять. На месте надо отыскать предметы, излучающие магическую ауру, и забрать их. Вообще-то нужен только один, как я понял, что-то вроде магического компаса, указывающего на спрятанные предметы, но как он выглядит, Мастера не ведают. Если не сумеем определить на месте, придется забрать все. После налета подобает разделить добычу на три равные части и уходить порознь. В пути каждый получит указание, куда ему следовать дальше.
Я в задумчивости поджал губы. На словах все просто, спланировать атаку, убить Хантеров, забрать все активные магические предметы и скрыться. Но на деле задание совершенно безумное. Провести ночной штурм в городе, находящемся на военном положении, обыскать залитый кровью особняк, найти предметы, резонирующие с Тотемами, и скрыться прежде, чем нагрянут окрестные патрули, — это ли не безумие?!
Шесть Герцогов ада!
Мастера умеют испортить жизнь своим рабам!
— Потребуются люди, — хмуро сказал я. — Придется перекрывать все ходы-выходы, чтобы никто не ушел, и еще выставить пару человек в наружное наблюдение, чтобы городская стража не застала нас врасплох. Ты уже озаботился этим, Жаба? Сколько ты дней в городе?
— Меньше недели, — откликнулся бородавчатый. — Пять человек с репутацией, готовых, не спрашивая подробностей, взяться за грязную работу… конечно, при соответствующей репутации нанимателя.
Мы с Цаплей переглянулись и спрятали невольные ухмылки. Репутация Жабы дорогого стоила.
— Почти неделю в городе и удалось найти только пять человек? Не густо.
— Зря ты так, Паук. — Жаба повернулся на скамье, взял кочергу и принялся шевелить угли в камине.
Казалось, вместе с прозвищем ему досталась и холодная жабья кровь. Огонь ожил в очаге, ярко зардел, дохнул жаром. На плоском бородавчатом лице матерого разбойника появилось блаженное выражение.
— В Наоле сегодня трудно нанять даже придурка, не разбирающегося, с какой стороны браться за шпагу, не говоря уже о профессиональных солдатах. Город накануне войны, сами понимаете. Комендантского часа пока нет, но за разбой и дуэли уже вешают. Пойманных воров казнят без суда, на месте. Так что пять человек за пять дней — это много.
— Может быть, даже слишком много, учитывая, что возглавлять налет будут три Тотема, — едко вставил Цапля. — каждый из нас стоит десяти. Или каждый из нас… с Жабой?
— Может быть, — легко согласился я. — Но не только. Возможно, мы обойдемся малыми силами потому, что мне посчастливилось разыграть хорошую карту.
На лицах братьев отразился живой интерес. Жаба даже отложил кочергу, а Цапля отставил кружку с вином.
— У меня есть для вас известие, которое не может не радовать. Сегодня будет уже два дня, как я состою на службе у графа Генри Тассела. Вот заверенные его рукой дорожные бумаги. — Я выложил их на стол.
— И что из этого? — нетерпеливо спросил Цапля.
— А то, что граф Тассел — кузен и гость баронессы Хантер. Мы сегодня остановились в ее доме.
Цапля недоверчиво взял бумаги и начал изучать вензеля и печати.
Жаба молча улыбнулся.
Это была улыбка вампира, склонившегося над жертвой.

Глава 12 ХАНТЕРЫ

Генри

Из окна комнаты виден парк с аккуратно подстриженными деревьями. Утреннее солнце лежит на листьях кипарисов и акаций, сверкает на посыпанных коричневым песком дорожках. Алебастровая статуя козлоногого мальчика уставила меловые глаза в небо. За фигурной решеткой, ограждающей парк, раздаются голоса, но слов не разобрать. Тихо. Еще не жарко, но уже парит. Створки окна растворены, легкий ветерок раздувает белые занавеси, как паруса пиратской фелюги…
Я отвернулся от окна. На столе передо мной — хрустальный графин с вином. Рядом с графином — два бокала тиврельского стекла и серебряный колокольчик.
Я вынул пистолет из-за пояса и положил на столешницу. На отполированном дереве — длинная уродливая царапина.
Сел на стул и закрыл глаза.
Ветерок приятно холодил вспотевшую спину.
…Как просто решить все одним выстрелом! Взять пистолет, ощутить его тяжесть и прохладу рукояти. Потом взвести курок. Подойти к окну, чувствуя, как пистолет оттягивает руку. И как она дрожит.
Внутри меня — поле после извержения. С черными глыбами остывающей лавы — перепаханное, изрытое, с оранжевыми трещинами, откуда поднимается раскаленный воздух — и перед глазами все изгибается, плывет; меняет очертания, словно я смотрю сквозь пляшущий огонь. Я слышу гул запертого колючего пламени. Земля под ногами вздрагивает. Будто обожженный до красноты великан уперся выей своей в каменный свод — и вот-вот проломит. Я поднимаю голову. Вдали чернеют жерла вулканов. Над полем — марево, и марево это пахнет горелым порохом и кровью… Словно я уже спустил курок.
Заикание. Дакота. Слова Элжерона. Перестрелка. Яким. Мои проблемы в порядке возрастания. Лота.
Когда я увидел ее на перроне. Когда увидел…
Словно и не было четырех лет разлуки.
— У меня нет Таланта, Лота. Забыла? 
— И что?  — Она фыркнула. — У Френсиса есть Талант, у Клариссы есть Талант, даже у Джорджа есть — а чего у них нет, так это ума. Джорджи это простительно, у него разум годовалого ребенка, но остальные! Френсис — крикливый болван, а эта Кларисса — настоящая дура… Поверь, братец, Малиган и мозги — сочетание редкое. Очень редкое. Таких, как МЫ, надо сажать в стеклянную банку и показывать желающим за большие деньги. 
— А таких, как ты, сестричка, подвешивать на крюк за длинный, льстивый… 
— Бе!  — …но очень симпатичный язычок. 
Чудовищная пружина, которую взвели во мне, когда я увидел сестру на вокзале, никуда не исчезла. Она здесь, я чувствую — мощная, из серого блестящего металла, тугая и сжатая до предела, упирается в грудную кость изнутри. Больно. И никак с этой пружиной не совладать.

Лота

Р.S. И только попробуй, засранец, не приехать! 

Я открыл глаза. Поморгал, привыкая к свету. На противоположной стене, над этажеркой с книгами — резные солнечные пятна, похожие на детскую аппликацию. Комната обставлена дорого, но с хорошим вкусом. Уж не сама ли сестрица этим занималась? Или ее муж, меняющий учителей фехтования, как перчатки?… Да, было бы забавно.
У меня все хорошо. Я вышла замуж и вполне счастлива. Не думай, что от нового мужа ты избавишь меня так же легко, как от прежнего. 
В углу, напротив огромного шкафа из темного дерева, высится гора из сундука, нескольких дорожных сумок и желтого ружейного чемодана. Сверху небрежно наброшен васильковый камзол, похожий на трофейное знамя.
Дакота, бездельник, свалил мои вещи в угол и ушел, оставив все как есть.
Я помедлил. Затем взял со стола колокольчик и несколько раз встряхнул. Ни звука. Только слабое покалывание кожи, как если бы на металл наложили простенькое заклятие. Я перевернул колокольчик… Понятно. Щетинка, серая с подпалиной, закреплена вместо язычка, а на ней застыла капля черного воска. Заклятие «живая нить». Не удивлюсь, если сейчас в комнате слуг пронзительно верещит ручной бес. У таких тварей почему-то всегда противные голоса. Наверное, чтобы получать больше удовольствия от работы…
Через некоторое время в дверь постучали.
— В-войдите.
На пороге появилась служанка. Не та, что раньше. Эту я еще не видел. Но тоже очень хорошенькая.
— Вы меня звали, милорд?
Небольшого роста, миниатюрная. Темные волосы собраны на затылке. Кожа смуглая — как у тех, в ком есть примесь южной солнечной крови…
«Сосуд греха» — называет женщину Строгая Церковь.
— Милорд? — позвала служанка. Я вздохнул.
— Н-налей. — Я показал на графин.
— Да, милорд.
Голос у нее был высокий, не очень звучный. Она ничем не напоминала Лоту. И это было хорошо.
— К-как т-тебя з-зз?…
— Ива, милорд.
Я взял бокал, коснувшись ее запястья — словно невзначай. Пальцы дрогнули. Кожа нежная и прохладная. У меня все хорошо. Я вышла замуж и вполне… 
— Милорд?
— М-мои в-вещи.
— Вещи? — Служанка оглянулась с любопытством. — Прикажете разобрать, милорд?
Как просто сказать: не надо. Позвать Дакоту. Приказать ему взвалить на плечи сундук — только сундук, хаос с ними, с остальными вещами! — добраться до вокзала и сесть на поезд в Лютецию. Или нанять карету в Ур. Просто одно слово. Нет.
— Д-да. — Я поставил вино на стол, так и не пригубив. — К-кроме с-сун-ндука…
— Как прикажете, милорд. — Ива грациозно присела, кончиками пальцев придерживая платье. Глаза опустила в пол. Это не было похоже на обычный книксен. Скорее это напоминало…
Вот именно, Ришье. Вот именно. Явидел в вырезе платья ее груди; и впадинку между ними, и бархатную темноту — и темнота эта притягивала. Казалось, оттуда идет тонкий аромат кожи — нагретой солнцем смуглой кожи и чего-то еще, обещающего тайну и покой. Я почувствовал нестерпимое желание наклониться и вдохнуть этот запах… Сделать шаг и встать так близко, чтобы чувствовать тепло ее тела даже сквозь одежду…
Вместо этого я пересилил себя и поднял взгляд…изгиб шеи. Ямочка между ключиц.
Маленький подбородок, губы. Казалось, на нижней — крохотная царапинка, отчего она кажется беззащитной и трогательной…
Ришье, перестань!
Она стояла передо мной — сосуд из тонкого стекла, наполненный солнцем и грехом.
— Ив-ва, — произнес я. Голос дрогнул.
Служанка подняла голову:
Милорд?
— Н-ничего.
Я закрыл глаза. Откинулся на стуле. Ветерок уже высушил рубаху, и теперь спину заметно пригревало. Под веками пляшут красноватые пятна.
Что вы со мной делаете, женщины?
Лота.
Закрыл глаза и слышу ее, как она стоит, на меня смотрит. Потом птиц за окном слышу, голоса отдаленные с улицы, листьев шепот, и как песок под солнцем потрескивает. Потом вином запахло и деревом. И шаги теперь. Словно когда я перестал смотреть, все на мгновение исчезло, растворилось в тревожной темноте с красными пятнами, а теперь по чуть-чуть возникает, приставляется кусочек к кусочку, лепится. Словно гончарный кувшин, когда вращают круг и добавляют глину комочками.
Возникают из темноты тепло в спине и спинка стула. Возникает напряжение мышц.
А потом снова ее слышу. Сначала одна нога, как Ива встала, потом другая — как пошла. Потом вдох легкий — вот и губы возникли, и горло, и шея, и впадинка между ключицами; и равнина смуглая, в цвет табачного листа, и грудь, и вниз, и темнота, и бархат, и ниже еще. Вдыхаю. Теперь и я возник в темноте, и дрожь во мне — как блеск медной ленточки, которую тронули — и размылась, и тоненько дрожит.
— Милорд?
— Н-ничего.
Потом я открыл глаза и стал смотреть, как Ива разбирает мои вещи. Обмахивает щеткой, расправляет, встряхивает и убирает в шкаф.
Маленькая, аккуратная, ловкая Ива.
Которая совсем не похожа. И это было хорошо.
…замуж и вполне счастлива. 
Я смотрел, как она управляется, и избавлялся от наваждения рук, кожи, запаха Лоты. От движения ее бедер под платьем. От изгиба ее спины. Излома ключиц. От ложбинки на шее. Я избавлялся от зуда в запястьях, от перехваченного трудного дыхания. От иссушающего тумана в голове, когда не можешь думать, а можешь только смотреть на одну определенную женщину и впитывать ее, словно воду…
Я смотрел на Иву.
И чувствовал, как постепенно, мало-помалу ослабляется в груди чудовищная пружина…
Я выпрямился и свободно вдохнул — впервые с момента приезда.
— Ив-ва.
Она замерла. Остановилась и через плечо на меня смотрит. Я говорю:
— М-можешь идти.
Когда, умывшись и сменив одежду, я спустился вниз, родственнички уже были в сборе. Расположились как на пикнике.
Я увидел Корта по прозванию лорд Молния. Увидел Клариссу с каштановыми волосами и приятными глазу формами. Увидел Фера — с унылым лошадиным лицом, в узком темном камзоле. Руки Фера с длинными пальцами лежат на столе, кожа желтоватая, потемневшая, как от загара, костяшки бурого оттенка. На одном пальце массивный серебряный перстень, на другом — грубоватой отливки кольцо с желтым прозрачным камнем. Нехороший камень, на него неприятно смотреть. Тигровый глаз. Пальцы Фера все время в движении.
Корт в малиновом камзоле, распахнутом на широкой груди, белые кружева, на шее — белоснежный шелковый платок, закреплен застежкой с красно-розовым камнем — скорее всего, гранатом. Впечатление Корт производит совсем иное, нежели Фер, — он опрятен, щеголеват, чисто выбрит и открыто мужественен. Вообще Корт мне симпатичен, хотя взгляд у него острый и разящий, словно шпажный выпад. Белая сталь во взоре.
Коричневые башмаки с пряжками. Белые чулки и бежевые панталоны. Корт сидит очень свободно, чувствуется, что ему удобно так сидеть, хотя в любой другой позе будет не менее удобно. Высокая степень владения телом, мышечной свободы угадывается в Молнии без труда. Он сидит — нога на ногу, покачивает носком башмака и, кажется, вполне доволен собой и окружающими. Лицо у Корта простое и грубоватое, он не особенно красив, но на него приятно смотреть. Впрочем, он все же Малиган, а значит, особо доверять Корту не стоит.
На спинке стула у Молнии — перевязь с кинжалом и шпагой.
Вижу Дакоту.
— Не забудь свои дорожные бумаги, — говорит Фер моему «слуге», орудуя ножом и вилкой. — Ищейки из Второго департамента так и рыщут вокруг в поисках смутьянов и саботажников…
При этом Ослиная Задница не перестает разделывать перепела.
Вообще воспоминания о Фере у меня довольно смутные. Знаю, что он приходится мне дядей, хотя старше меня всего года на три-четыре. Когда-то мы вместе играли: маленькие големы, которых мы мастерили, сражались между собой. Его Повелитель Ужасов и мой Король-Дурман. Помню, что Фер получил свой Талант довольно поздно и очень сильно после этого изменился. Хотим мы того или нет, обретение Таланта у нас, Малиганов, означает взросление.
Ну, Феру это на пользу не пошло. Трудно представить, что я когда-то видел его смеющимся. Затворник, чужой, непонятный, просто скучный. Сын Марана, как болтают, но Древоточец отпрыска, мягко говоря, недолюбливает. То же прозвище Ослиная Задница прицепилось к Феру с легкой руки Марана. С тех пор между отцом и сыном откровенная вражда.
Башмаки Фера выглядят так, словно прошли немало лиг — в основном, правда, вокруг книжных полок. Царапины, потертости; медные пряжки самого немодного в этом веке фасона потускнели и покрыты патиной. Чулки белые, но словно не раз стиранные, на левом — пятно, похожее на масляное. Камзол тоже не самый модный: узкий и длинный. какого-то не очень опрятного темно-синего, почти черного цвета и покроя, напоминающего одеяние сельского пастора. Жилет — зеленовато-болотный. Шейный платок словно кем-то тщательно измят и плохо, хотя и туго, повязан. Если подойти ближе, видно, что на воротничке — черные следы, как от долгого ношения. На платке тоже пятна.
Сидит Фер напряженно, не слишком удобно. На него даже смотреть не очень приятно, сам начинаешь ерзать и устраиваться. Фер скован, хотя в манерах его чувствуется хорошее воспитание. Вообще, кажется, эта скованность поз и движений у Фера от внутренней несвободы, в нем есть что-то от человека, проглотившего обнаженный клинок. Как при взгляде на Корта понимаешь, что тому свободно и легко и будет свободно и легко в любой другой позе, так и при взгляде на Фера сразу чувствуешь — этот человек в каждом положении ищет не удобство, а нечто иное. Некую твердость, нужность. Он все время как бы позирует, словно утверждает этим некую истину.
Фер — последователь Строгой Церкви, так я слышал. Впрочем, он этого не скрывает.
Малиганы по своей природе агностики — как и большинство обладателей Древней крови. Прекрасно зная о существовании бога, мессии, шести Герцогов, хаоса и тому подобного, мы не находим нужным верить — нам вполне достаточно знать. Фер другой.
Увидел «тетю» Клариссу. Легкомысленное создание с капризными губами, карими глазами и непокорными, вьющимися от природы каштановыми кудрями. То есть она забавная. На Клариссе ярко-зеленое платье с приятным вырезом. Дакота, похоже, там уже все хорошенько разглядел — впрочем, Кларисса больше заманивает, чем выставляет напоказ. Самые интересные открытия ждут моего «слугу» ночью. Если, конечно, он не забаррикадирует дверь своей комнаты шкафом и не зарядит пистолеты. Кларисса не назойлива, но привыкла получать то, чего ей хочется. Вообще Клариссе нравится нравиться. Хотя какой женщине это не нравится?
…увидел Лоту.
Сестрица по сравнению с Клариссой — строгий ангел, почти монашка. Лота — очень светлая. Высокая, стройная, не сразу заметишь, что плечи у нее широковаты. Бедра, напротив, уже; тонкая талия. Лота двигается и смотрит. На — светлое, цвета шоколада со сливками, летнее платье,
не слишком открытое. Черные волосы собраны наверх. Шея открытая, точеный изгиб. Я по нему скольжу взглядом — и у меня мурашки. Вообще в комнате от Лоты сразу светло, как светло бывает в детстве. Она изменилась. Четыре года ее не видел. Сестра стала взрослее: линии тела мягче, они плавные, в походке появилась какая-то очень интересная уверенность и сильная, спокойная грация. Я вижу, как движутся ее бедра под платьем — и мне хорошо и тревожно одновременно. Она останавливается и смотрит на меня прямо, называет не моим, придуманным именем «Генри», а я стою и гляжу на нее. У нее высокие скулы и нос, может быть, чуточку длинноват — но это прекрасные скулы и отличный, великолепный, само совершенство, нос! Мне нравится ее взгляд — Лота стала старше, женственней, и все это я вижу в ее глазах.
У нее глубокий, чуточку сипловатый голос — такой очень характерный, не похожий на одинаковые голоса всех этих дворяночек. Резкое, режущее, острое «р», от звука которого у меня по спине холодок. Четкое произношение — может быть, с пережимом на согласные; отчего ее речь кажется не по-женски твердой, волевой. Но голос, несомненно, женский, волнующий. Эта хрипотца царапает, задевает, не дает спокойно слушать. Этот голос находится в некотором контрасте с внешностью — губы с трещинками, чистое девичье лицо, глубокие, широко раскрытые глаза — и уверенный, низковатый голос с хрипотцой, чуть подсевший, словно после бурной ночи.
Я стою и смотрю. И слушаю, конечно, слушаю.
— На кой тебе понадобилось брать эту дрессированную гориллу, родич? — спросил Молния насмешливо. И посмотрел на меня.
Вот я и дома. Пора снова привыкать к семейной манер общения.
Ни слова в простоте.
— П-потому и н-нанял, что дрес-сирован-н… нннн- Проклятая буква опять застряла. Корт поднял брови, глядя на мои мучения.
— …что дрессированная, — выговорил я неожиданно чисто — даже сам удивился.
Молния хмыкнул, покачал головой. «Играем, значит? — читалось в его глазах. — Ну-ну». Я пожал плечами. Думай как хочешь, Молния.
— Ступай! — велел я Дакоте.
— Я мигом обернусь, — пообещал этот мошенник с неподдельной искренностью в голосе. — Туда и обратно…
Словно я без него уже жить не могу.
Забавно все-таки. Стоило оказаться среди родственников, как Дакота из временного союзника, которого вынужден терпеть, превратился чуть ли не в лучшего друга. По крайней мере, относиться к нему я начал с большей симпатией. Уже «мошенник», а не «проклятый ублюдок». Прогресс налицо.
Я махнул Дакоте и двинулся к сестрице.
Внезапно дорогу мне заступили. Я поднял голову.
Передо мной стоял лорд Фер, Ослиная Задница. В руке у него была обглоданная перепелка с кусочком мяса; салфетка на груди — в пятнах соуса и чесночного масла. Одна капля, как я заметил, попала и на стекло очков. Почему, хаос возьми, он их не вытрет?
Глаза за стеклом — зеленовато-болотные, мутные — моргнули.
— Как поживает твоя железная рука, родственник? — спросил Фер светским тоном. У Фера особая манера поджимать губы, отчего лицо его становится похоже на лягушачью маску — с узкой длинной щелью рта. — Не удивляйся. Наслышан, наслышан о твоих подвигах… Прими мои соболезнования.
— С-с?… Что?
Фер неприятно оскалился:
— Как же! Разве могу я не посочувствовать твоему горю? Это было бы жестоко с моей стороны. Ведь все твои друзья погибли, не правда ли?
Бух. Сердце пропустило удар. Звуки доносились словно сквозь вату.
— Славный выдался Поход героев, — Фер сочувственно покачал головой. — Эту знаменитую авантюру так называют, насколько помню?

Запах трюмной воды. Темнота. Скрип уключин.
«Война — это работа, Ришье. Ее нужно вести умело и спокойно».

Я шагнул вперед. Посмотрел в упор на этого книжного червя.
— Мессиры! — повысила голос Лота. Она перевела взгляд с меня на Фера. Знакомая ситуация. Там, где собралось больше двух Малиганов, обязательно начинается буря с грозой и молниями. Мирно жить мы не умеем.
— Не желаешь объясниться, Генри? — спросил Ослиная Задница. Зубы у него воистину лошадиные, когда он вот так скалится.
Я посмотрел на Фера.
— Н-нет.
— Молния! — приказала Лота.
Корт крякнул, выпрямился, вытирая салфеткой губы. Если потребуется, он нас обоих скрутит в бараний рог, прежде чем мы успеем дернуться. Открытой ссоры Молния не допустит. Что ж. Не очень-то и хотелось…
— Оставь его, Феррин, — сказал Корт. Он оглядел нас, прищурился. — И вообще, какого хаоса вы тут устроили?…
Когда мы с Лотой сели за стол, она вполголоса учинила допрос:
— Что у вас с Фером произошло?
— Н-ничего. — Я пожал плечами. — С-сам н-не п-пон-нимаю.
Ситуация действительно странная. Мы не общались с Фером несколько лет, с самого детства, — так откуда у него такая неприязнь ко мне? К слову, я был очень удивлен, увидев Фера здесь. Книжный червь покинул свое подземелье? С чего бы вдруг? И с каких пор я заинтересовал Фера настолько, чтобы обратить на себя его нелюбовь?
Зато теперь я знаю, что чувствует книга, которая рискнула вызвать неудовольствие Ослиной Задницы. До людей он как-то раньше не снисходил.
— Хочешь, я покажу тебе дом? — спросила Лота. Обед закончился, и мы остались наедине. Я молча смотрел, как двигаются ее губы.
— Генри?
Что-то самовнушение ни черта не работает. «Я хочу тебя поцеловать».
— Генри?… Ген-ри! — Пауза. — Ришье!
Я очнулся. Давно я не слышал этого имени. Странное все-таки ощущение — словно зовут кого-то другого, не меня. Недаром в ответном послании я просил называть себя графом Тасселом — вроде как для сохранения тайны. Кстати…
— 3-зачем я з-зд-десь?
Короткая пауза. Лота взглянула на меня, усмехнулась:
— Значит, ты получил мое послание?
«Верно. Ты, кстати, мне книгу испортила, сестрица. Знаменитый трактат Эмберли «О войне», первое издание. Их всего-то штук двадцать было».
— В-верно. Ты м-мне к-книг-г…
Проклятье! Фраза в голове сложилась гладко, а на деле получается кошмар. Я вспоминаю о своем заикании, когда уже открыл рот. И продолжать невыносимо, и бросать на полпути нелепо.
— Ришье, — сказала Лота, — ты же не заика. Хватит притворяться. Я серьезно!
Я поднял брови. Интересно, как бы отреагировали мои родственники, если бы я однажды пришел без головы? Сказали бы: Ришье, хватит дурачиться? Или наоборот: наконец-то ты перестал делать вид, что она тебе для чего-то нужна?
— Это ведь — очередная игра, правда? Ришье, хватит уже. — Она улыбкой смягчила суровость тона. — Я вижу тебя насквозь, братец! Раньше ты играл лучше. — Лота шутливо ткнула меня под ребра. — Не сочти за упрек, но увлечение провинциальными актрисами тебя совершенно испортило.
Да уж. Я развел руками. Присел за письменный стол, вынул из чехольчика на поясе незаменимое «вечное» перо. Нарочито серьезно начал выводить одну букву за другой, передразнивая манеру Венселя, нашего с Лотой учителя грамматики в детстве. Лота прыснула.
«Так вот в чем дело, — написал я. — Меня раскусили. А я то думал: почему мое заикание никого не удивляет? Проклятые неверующие! Ведь на самом деле я заколдованный принц из заморских стран, которому враги пытались отрезать язык, но промахнулись и отрезали совесть». Она рассмеялась. Хорошо.
— Ты неисправим. Ладно, если тебе так нравится, продолжай. Я соскучилась по твоему чувству юмора, братец. — Она помедлила и сказала негромко, грудным хрипловатым голосом с режущим «р»: — И по тебе, Ришье.
Комната сделала попытку опрокинуться. Я молчал, пережидая головокружение.
— Я-я… — В горле пересохло. В ладонях поселился зуд. Я хочу к тебе прикоснуться. Хаос, где мое проклятое самообладание, которым я так гордился?! Что вы со мной делаете, женщины?
— Знаешь, братец, — короткий смешок. Она смотрела мне в глаза. — Твое молчание делает тебя таким отстраненно загадочным.
Что ты со мной делаешь, Лота?
Я хочу положить руки на твою талию. Хочу стиснуть тебя так, чтобы ты задохнулась в моих объятиях. Хочу чувствовать твое горячее, чуть угловатое тело своим телом, обхватить целиком, чтобы моя, моя, моя без остатка! Мы кожей чувствуем это напряжение — словно в комнате между нами натянулись прозрачные нити. Из горячего расплавленного сахара. Вся комната пронизана. И они тихонько звенят. Серебром отзвучивают внутри меня.
Твои ноги — словно маленькие белые голуби. Твои маленькие ступни сделаны из серебра. Твои…
— Д-дразнишься?
Она наклонилась и поцеловала меня в губы — глоток воды в пустыне, который прекрасен и сладок, но которым, увы, не утолить жажды.
— 3-зачем? — сказал я, когда у меня отняли драгоценный источник.
— Это чтобы принц поскорее расколдовался, — ответила Лота с хрипотцой. И отодвинулась. Внутри меня — гулкое биение сердца. В горле пересохло. Я встал со стула.
— Д-думаешь, п-поможет?
Смешок, взгляд из-под ресниц. Я глубоко вдохнул, чувствуя себя взведенной пружиной, напряжение вибрирует в руках и бедрах.
У меня были женщины. У меня было много женщин — я знаю животную похоть аристократок и робость юной селянки, я знаю тяжелую горячечную страсть насилия и прозрачную, легкую, как кисея, нежность обладания. Я знаю сладость и боль девственной любви — и вкус ее, вкус розового плода с тонкой кожицей и мякотью, тающей во рту. Я помню твердые, словно вырезанные из черного дерева, губы темнокожей невольницы и ее низкий крик, идущий из самой глубины. Я помню укусы и кровоподтеки, оставленные дикаркой из племени Рандона, которые горели огнем, словно открытые раны.
Но никого и никогда я не хотел так, как хочу эту женщину, стоящую передо мной сейчас.
Лоту, свою единокровную сестру.
Мне казалось, что если я не прикоснусь к ней — я умру.
Я сделал шаг.
Родные брат и сестра.
По законам людей эта страсть — преступна. Но для Древней крови не существует человеческих законов.
«А для тебя, Генри?» — прозвучал в голове знакомый суховатый голос.
Я остановился.
«Для тебя — лично для тебя — человеческие законы существуют?»
— Ришье. — Лота смотрела на меня, запрокинув голову. Оказывается, мы почти одного роста — но я немного выше. — Ришье?
Меня пронзило разрядом — даже ноги онемели. Почему-то родное имя вдруг показалось мне чужим, словно в нем было нечто пугающее. Словно в имени заключалось мое проклятие.
Г-генри, — сказал я, отступая на шаг. — П-пока — Г-генри.
Словно за то время, что я им не пользовался, «Ришье Малиган» приобрело несколько не слишком приятных черточек. Имя без хозяина — бездомный пес, который тащит за собой блох и чесотку. И теперь этого пса надо отмыть, вылечить и подкормить.
Или пристрелить, чтобы не мучился.
…замуж и вполне счастлива.
Наверное, в моем взгляде что-то мелькнуло.
— Конечно, — ответила Лота, замкнувшись и став сразу далекой и чужой. Будто спряталась за стеклянной стеной. Внутри меня со звоном лопнула серебряная нить, окрасилась кровью. — Как скажешь… Генри.
Мы молчали. В комнате звенело тонкое, едва слышное эхо.
— Ты еще хочешь осмотреть дом, братец? — спросила Лота наконец.
— Суд-дов-вв…
И мы пошли смотреть дом.
Вскоре это стало мучительным для нас обоих. Лота что-то рассказывала, изображала радушную хозяйку, пытаясь при этом не смотреть на меня; я кивал, поддакивал и пытался не смотреть на нее. Со стороны, наверное, казалось, что мы ненавидим друг друга, до того холодно мы разговаривали. Мы старались не задеть друг друга — и, конечно же, задевали. Каждое такое «конечно же» было прикосновением к раскаленному металлу — меня начал преследовать запах паленой пушечной бронзы, политой уксусом в пылу сражения. И даже занять время пустой вежливой болтовней оказалось невозможным. Я мысленно проклял свое заикание. Проклял шкипера Уто, который выбрал мишенью мою голову. Проклял самого себя, зачем-то все же приехавшего в Наол.
Как во сне мы прошли нижний этаж, заглянули в столовую, кухню, гостиную, миновали комнаты слуг. Поднялись наверх и оказались в музыкальной комнате, где кроме обычных скрипок и фортепиано стоял еще и магесин — довольно старый, из светлого дерева, покрытый резьбой и лаком. Я открыл крышку. Увидел два ряда черных клавиш, верхний — тенора, нижний — басы. Нажал на клавишу — 6есенок чистым ангельским голосом вывел «ми», завершив ноту аккуратным вокальным узором.
Все-таки раньше умели делать вещи. Не то, что сейчас.
— Сыграешь? — спросила Лота.
Я покачал головой. В другой раз.
Мы прошли по коридору — со стен на нас смотрели чьи-то фамильные портреты — пафосные, атлас и золото. Мужчины все как на подбор: с бородками-клинышками, с тонкими узкими носами, в черных кирасах; женщины с ангельскими лицами, в бело-розовых платьях — а в глазах плохо скрытый ужас. Интересные, однако, теперь у Лоты родственники.
Щелкнул замок, открылась дверь. Мы переступили порог комнаты. Здесь был стол, покрытый травяного цвета сукном, и массивный секретер красного дерева, нависающий с правой стороны тяжело, словно гранитный лев.
— Ч-что эт-то? — Я огляделся. Н-да. Веселенькое местечко.
— Кабинет моего мужа.
Маленькая пузатая бутылка зеленого стекла. Внутри переливается густая коричневая жидкость, оставляя маслянистые разводы на стенках.
Эликсир матушки Гилберта Кельдерера. Я покачал головой. Что, Ришье, докатился? Уже знахарскими средствами не брезгуешь? Матушка голубоглазого наемника, наверное, хорошая женщина, но магии в этой бутылке — ноль целых ноль десятых. Разве что в уборную набегаешься.
Или все же — рискнуть?
…Над столом висел еще один портрет. Золоченая рама. Мужчина лет пятидесяти, сильное, породистое лицо с узким вытянутым носом, седеющие кудри — нет, никакого парика. Неизменная кираса черной стали; кисти рук, белые и изящные, сложены на эфесе шпаги.
Жесткий пронзительный взгляд домашнего тирана.
— К-кто это?
— Барон Хантер, — сказала Лота.
Так я и думал. Не староват для тебя, сестрица?
— Отец моего мужа, — продолжала она. Я поперхнулся.
— Замечательное лицо, не правда ли? Одна из последних работ Гуго Фенриксена… Пришлось подойти ближе, чтобы скрыть замешательство. Да, портрет замечательный. Особенно меня впечатлило, что художнику удалось передать на холсте мрачный, непреклонный взгляд старого аристократа. Изображенный на картине явно был незаурядным человеком. И вместе с тем от его изображения веяло неким безумием, прячущимся за благородным фасадом.
Всплеск черных корявых ветвей, пронзающих небо.
Я подошел еще ближе…
Та-ак. Это уже становится интересным.
Я оглянулся на Лоту. Нет, она не смотрела. Я снова повернулся к портрету. Хаос побери! Глаза у портрета оказались выколоты. В холсте зияли дырки, нанесенные… кинжалом? шпагой? Очень точные и аккуратные проколы.
— Что там? — поинтересовалась Лота. — Ты как будто увидел привидение?
Я покачал головой. Ничего, все в порядке.
Интересная, однако, у Лоты семейка. Мало ей было Малиганов?
Я снова посмотрел на портрет. Жутковатое ощущение. Эти дыры вместо глаз… Если это сделал нынешний муж Лоты, то его нужно опасаться. Вот только как ей объяснить? В любом случае я буду рядом, если потребуется помощь.
Правда будешь, Генри? — спросил я сам себя.
Против барона Хантера, который меняет учителей фехтования как перчатки?
Шпажный выпад. Раз — укол и два — укол. С жестким стуком острие упирается в стену.
Он достаточно высокого роста, чтобы сделать это ровно и не порвать холст.
И у него чертовски точный и сильный удар…
Я перевел взгляд на свои руки. Дрожат. И глаз дергается. Ты даже говорить нормально не в состоянии, Ришье, не то, что держать шпагу.
Какие у тебя шансы на успех, заика? А?
Что молчишь?
Ничего. Вернувшись после в свою комнату, я упал кровать и лежал неподвижно, как мертвый. Думал? Нет, не думал. Просто смотрел перед собой и ни черта не видел. Пустота внутри. Долго лежал. Затем встал, ополоснул лицо, открыл сундук и начал приготовления. Времени немного. Так, сначала мел, вычертить на полу простенькую пентаграмму…
Рискнуть?
Да, рискнуть.
Теперь зажечь свечи. Плюнуть, растереть пальцами. Отломить кусочек от плитки жевательного табака. Плеснуть вина. Приношение лоа готово. Наконец, самое главное…
Черные спутанные волосы заплетены в неопрятные косички. Обрамляют личико размером с некрупное яблоко. А уж там — морщина на морщине, словно яблоко хорошенько пропекли.
Позвольте представить: гейворийский колдун. Некогда самый сильный в пяти племенах Рандона и Ульграны.
Высушенная голова в запаянной стеклянной колбе. Я закрепил ее на столе в медном держателе для алхимических опытов. П-прив-вет, К-кранч.
Голова нехотя подняла старческие веки; колдун слепо моргнул, раз, другой — потом увидел меня. Скривился. Моя физиономия, как обычно, восторга у него не вызвала. Глаза Кранча мелкие, маслянисто-темные — как высушенный на солнце черный виноград. С-слушай… — начал я.
Придется рассказать ему все.
Если не можешь доверять мертвым, то кому можешь?
В последнее время дети в кланах Древней крови рождаются все реже. Самая дрянная ситуация у Треверсов, но и Слотеры недалеко ушли. Однако Слотеры хотя бы не рискуют потерять детей при инициации Таланта. Камень-Сердце! Остальные же ходят по лезвию ножа. Инициация. Страшное слово.
Однажды за маленьким мальчиком или за маленькой девочкой приходит добрый веселый Древоточец, который в этот момент не веселый и не добрый. Зато спокойный. Маран берет тебя за руку, дает глотнуть бренди и ведет вниз, в подземелья. К Чертогу тысячи ответов, где ты получишь ответы на все вопросы. А Маран будет рядом, чтобы ничего не пропустить. И чтобы помочь маленькому человечку, который уже не человек…
Талант/Пуповина к первородному хаосу.
Вот что делает нас Выродками. Мы, потомки Лилит, — огромная неуправляемая сила. Первосука, яростно красивая и бешено коварная, единственная из Герцогов ада, кто оставил на земле потомство, заключена ныне в одну из Башен. А мы, неблагодарные, даже не вспоминаем об этом. Нам, если откровенно, наплевать.
Теологи Строгой Церкви считают, что души у Выродков нет. Вместо нее — пустота, камора, в которую хаос заливает Талант — как расплавленный воск в готовую форму.
Что ж… в каком-то смысле они правы.
Юный Малиган или умирает, или получает Талант — третьего не дано. Бывает, конечно, что Талант ребенку не по силам, и малыш гибнет спустя время, раздавленный даром. Но это редкость. Благо Маран уже несколько веков этим занимается и умеет вовремя подставить плечо. Он у нас добрый и сильный, наш Маран.
Повитуха хаоса.
Только вот однажды вышла осечка…
Не нужен мне этот проклятый Талант! НЕ…
Мальчик не умер, вернулся, но Таланта у него не было.
Проклятые воспоминания! Я покачал головой. Бессмысленная, пустая трата сил и времени. Ничего не изменишь. Финита, как говорят лютецианцы. Как говорила моя мать.
Я посмотрел на Кранча. Кажется, времени на раздумье у него было достаточно. Пора задавать вопросы.
— К-как м-мне и-и…
Как мне избавиться от заикания? Как снова стать прежним?
— Эве? — Мне показалось, что Кранч улыбается. — Саррихе надси хе ваньяху ки!
Очень смешно. Предлагает сдохнуть, проглотив живую гадюку, — чтобы никогда уже не заикаться. Сильный способ.
— Ещ-ще в-вариан-нты?
Теперь Кранч смотрел равнодушно и устало. Ничего, могу подождать. У мертвых колдунов есть всего одно, зато огромное преимущество перед живыми — рано или поздно заклятие заставляет их говорить. И говорить правду.
Сморщенные губы нехотя разомкнулись — в моей голове зазвучал голос. Он сказал:
— Тхупе.
Я подумал, что ослышался.
— В-выпить чт-то?
Лицо Кранча осталось непроницаемым. Только в голосе прорезалось старческое брюзжание:
— Аре сэдих, ихеки.

На осажденный город Наол походил меньше всего.
Скорее эта суета напоминала военный фестиваль. Вроде тех огромных турниров, что устраивались при дворе Джордана II, отце нынешнего короля Ура. Как говорилось в указе: «Из благородной ностальгии по овеянным славой рыцарским временам». Дворяне, облаченные в легкие доспехи — у кого жестяные, а у кого и серебряные, — изображают порыв бурной романтической страсти, привязывают к шлемам платки с монограммами и начинают выяснять отношения. Вроде бы в шутку, но — азарт границ не знает. Мечи деревянные, кровь молодая, обиды старые…
До десятка трупов бывало. Особенно хороша в этом смысле общая битва. Три сотни рыцарей с одной стороны, три сотни с другой — и вперед. Треск стоит — за несколько лиг слышно. А доспехи, что ни говори, все же бутафорские. Меня с арены едва живого вынесли. Приятные были ощущения, когда из моей головы цирюльник куски шлема выковыривал. Ножом. Не будь я выро… Малиганом, скончался бы на месте. Мне хорошо, отделался головной болью. Другим повезло меньше — хотя и высокородные были господа, но «голубая» кровь все же не «Древняя», регенерации не ускоряет…
Изрядное получилось похмелье.
Хотя начиналось все примерно так же весело.
«Ты не ответила на мой вопрос». Лота прочитала записку, подняла взгляд: — Како й? — вздохнул. Ну да, в общем-то я не рассчитывал, что сестрица вспомнит. Вынул из обшлага камзола следующую записку.
«Зачем я здесь?»
— Потом, — сказала Лота. — Вечером все узнаешь. Там и решишь, согласиться или нет на мое предложение.
— Т-твое? — Я поднял брови.
— Предложение Элжерона, — поправилась Лота. Скомкала бумагу. — Давай, всему свое время, а?
Я помолчал. Хорошо, пусть будет так. Кивнул, взял Лоту за руку — она вздрогнула. Попыталась выдернуть ладонь — я удержал, потянул к себе. Бархатная кожа перчатки. Аккуратно, пальчик за пальчиком, раскрыл ее ладонь…
Вынул бумажный комочек и опустил в карман камзола. Там записок уже порядочно скопилось.
Лота смотрела с удивлением.
Экипаж свернул направо, подпрыгнул, загремел по брусчатке. Лошадям вдруг стало трудно идти. Тряска усилилась. Я понял, что все еще держу Лоту за руку. От ее пальцев шло тепло, ощутимое даже сквозь тонкую перчаточную кожу. Потом понял, что моя рука дрожит, а сестрица смотрит на наши руки, и лицо у нее — странное.
Проклятье!
Я отдернул руку — быстрее, чем следовало, — и откинулся на сиденье. Держи себя в руках, Генри.
Я ненавижу быть слабым.
Ненавижу.
Потом Лота положила свою ладонь поверх моей. Серый бархат перчатки. Тепло. Так и сидели до самого парка. Позади оставались дома, улицы, водосточные трубы, люди, подъезды, раскрытые окна, офицеры и дамы, солдаты в буфах и женщины в белых платьях, кареты и лошади, вывески и уличные торговцы. Когда экипаж остановился, я даже пожалел, что поездка так быстро закончилась. Мне бы еще ехать и ехать вот так, ни о каком будущем не думая.
Почему-то, гуляя с кем-то под руку, не думать об этом ком-то сложнее, чем сидя в экипаже.
— Баронесса. — Офицер приложился к перчатке. Затем его взгляд обратился ко мне.
Я открыл рот…
— Генри Уильямс, граф Тассел, — опередила меня сестрица. — Мой кузен. Прибыл из своих владений на западной границе Ура, Блистательного и Проклятого. Познакомься, Генри. Джеймс Кегнит, старший помощник коменданта.
— Лейтенант Кегнит, — сказал офицер. — Здесь у нас без церемоний.
Кисть его мягко взлетела, показывая: совсем без церемоний. Такая вялая бабочка. Короткие пальцы. Забавно, до чего все в Наоле расслабленные, словно отдыхать сюда приехали, а не глотки друг другу резать. Я улыбнулся: понятно.
— Оч-чень п-приятн-но.
— Для участия в военной… кампании? — Кегнит смотрел на меня с легким интересом, без тени подозрения. На войну так на войну. Сейчас все едут на войну. Даже калеки и заики. Щека у меня дернулась.
— Д-да. В — Прекрасно, — вежливо произнес Кегнит, сделав вид, что не замечает моего нервного тика. — Думаю, граф, здесь вы… будете скучать. Ничего не происходит. Ничего, заслуживающего внимания… я считаю.
Его манера расставлять паузы начала меня раздражать. Кажется, я только говорю заикаясь, а Кегнит так думает.
— Р-разве? Я сл-лышал о к-казнях.
— Ох, — произнес он расслабленно, — сущая ерунда. Утром повесили двух… шпионов. Я думаю, что они были шпионами. А кем еще? — Кегнит пожал плечами. — Сейчас шпионов много развелось. Каждое утро… вешаем. Меньше не становится. Это даже… скучное занятие, не поверите. К слову, у нас здесь определенный распорядок жизни.
— Что вы говорите, — сказала Лота. — Тоже скучный? Кегнит не заметил насмешки. Или сделал вид.
— Скучнейший, баронесса! Скучнейший! Спим до двух дня… обычно. Час продираем глаза, к четырем часам садимся завтракать… Как вы понимаете, без вина никак. И только часам к пяти усаживаемся в экипажи и едем… кататься. Лютецианцы — настоящие рыцари. Когда мы встречаемся с ними… мы любезно раскланиваемся. Вас это удивляет, граф?
Я пожал плечами.
— Н-нисколько.
— Видите ли, мы здесь считаем… война — занятие благородное. Это вопрос воспитания. Дворяне из Лютеции — чудесно воспитаны… этого у них не отнимешь. Мы собираемся по вечерам на Верейском поле… это всего лига от Наола. Поединки, знаете, вино, женщины… весело. Поедете с нами, Генри? Вы ведь для этого прибыли? Обещаю вам, вы не пожалеете. А шпионы… шпионы — обычно дурно воспитаны. Именно поэтому мы их и вешаем. Дурное воспитание — восьмой смертный грех, и наказывать его стоит… со всей строгостью.
Лота посмотрела на меня. «Теперь ты понимаешь, братец, с кем мне приходится общаться?» Да уж. Типаж еще тот.
— Нам пора, лейтенант, — сказала Лота. — Рада была вас видеть.
Кегнит вдруг едва заметно напрягся.
— Один вопрос, баронесса… вы позволите?
— Конечно.
Мы смотрели на этого расслабленного лейтенанта. Глаза у него — водянисто-серые. Такие круглые, как у маленького животного. Что-то вроде сурка или толстой ленивой белки.
— Скажите, баронесса. А нет ли у вас случайно — простите за любопытство… — Кегнит улыбнулся, словно приготовил для нас отличную шутку, — нет ли у вас с собой… вампира?
Напряженное молчание.
— Вы в своем уме, Джеймс? — холодно спросила Лота. Офицер поднял руки:
— Что вы! Что вы! Простите, если мои слова вас обидели… Я… — Он помедлил, подбирая слова. («Тугодум проклятый», — подумал я.) — Прошу вас, считайте это… шуткой.
Лота фыркнула:
— Хороши шутки. Генри… Надеюсь, вы нас простите, офицер?
— Не смею задерживать. — Кегнит поклонился. — Хорошей прогулки, баронесса. Мое почтение, мессир. Наше знакомство… это честь для меня.
Уже отойдя на приличное расстояние, я обернулся. Лейтенант стоял и смотрел нам вслед. Он тут же сделал вид, что ничего не произошло, но было поздно. Я на мгновение поймал взгляд Кегнита и вздрогнул. Взгляд этот был — до ужаса, до мороза по коже — умный и всезнающий. Расслабленность куда-то испарилась. Жесткий, собранный взгляд профессионала.
Вот тебе и тюфяк.
Что касается вампира — Кегнит нас подловил. Сейчас Наол существует по законам военного времени, в городе все разрешенные вампиры наперечет — а тут на тебе! Нелегальный носферату. Это угроза. Опасность. Кегнит-то оказался непрост.
— Онзн-нн…
— Знает, конечно, — сказала Лота. Я опять засмотрелся на ее губы. — Только откуда?
— Что?
Я стряхнул наваждение. Затем написал на обороте смятой записки: «Гораздо интересней тот факт, что Кегнит нас предупредил — вместо того чтобы сразу прислать солдат с обыском».
— Это как раз понятно.
— Д-да? — Это ведь дом барона Хантера… Моего мужа, — зачем-то пояснила Лота. — Хантеры здесь пользуются влиянием. Чтобы получить разрешение на обыск, от Кегнита потребуются невероятные усилия, можешь мне поверить. Вряд ли герцогу Наола понравится, что уранийцы врываются в дом одного из его ближайших помощников.
«А что насчет вампира?»
Лота посмотрела на меня: — Ты бывал в Лютеции?
Вопрос был неожиданный. Но почему-то Лота считала ответ на него очень важным.
«Моя мать — лютецианка, — написал я. — Конечно, я бывал в Лютеции».
— Ха, ха, ха, — произнесла Лота раздельно. — Очень смешно. Она и моя мать тоже, помнишь? Но в Лютеции мне побывать не довелось, к сожалению. Мне кажется, Красавчик… — Она запнулась. — Э… Жан Половинник в прошлой жизни — лютецианец. Но уверенности у меня нет.
Зато у меня ее — хоть отбавляй. Я помню, как Рибейра рассказывал о своем родном городе. Какая спокойная и страстная гордость звучала в его словах. Эх, какой был человек…
— Что т-ты знаешь о Як-к… о Жан-не?
Все-таки у Лоты — отличные мозги. Она тут же сообразила, повернулась ко мне.
— А ты? — Лота смотрела в упор. Взгляд требовательный.
— Я п-первый сп-просил.
Жалкая попытка, если честно. В этом мы с сестрицей похожи — упрямства нам не занимать. Будем стоять на своем до Страшного суда. И именно поэтому, прекрасно зная характер друг друга, мы можем пойти на уступки.
— Л-ладно. — Я выдавил улыбку. — Уг-гов-ворила.
Я поведал, что смог. Часть написал, остальное постарался передать мычанием, отдельными словами, жестами и вращением глаз. Получилось не слишком. Но главное я все же рассказан. «Я думаю, что Жан Половинчик — это мой старый знакомый Яким Рибейра, дворянин из Лютеции. Блестящий рыцарь. Погиб в Походе героев. Скончался от ран, как я слышал. Но своими глазами я этого не видел, потому что оказался к тому времени захвачен в плен гейворийцами».
Большего поведать я не мог… да и не очень хотел, если откровенно. Рассказать о том, что Поход героев оказался провалом? О поисках предателя, который заклинил руль галеры, и мы были вынуждены потерять несколько драгоценных дней — пока Мертвый Герцог собирал войска? О том, что подозрение в саботаже пало на меня? И что Вальдар Лемож знаменитый капитан Висельников, посадил меня под арест, когда остальные отправились в бой? И что предатель был среди них, и, соответственно, сражение Вальдар проиграл? Рассказать о том, что темнота пахла мертвой водой и бессилием? Рассказать, как через много сотен лет заскрипел дверь, и мне показалось, что у меня с едва зажившей души сдирают коросту? Рассказать, как я вышел на полубак, щурясь от яркого света, а на галере был кровавый лазарет? Кровь, запекшаяся, казалась черной и блестящей, как ртуть. Отрезанные руки и ноги лежали грудой. Адам резал, зашивал, оперировал, накладывал заклятия; в белом фартуке, ставшем красным; забрызганный, как мясник на бойне. Он махнул мне, приветствуя, рука была по локоть в крови. А потом солдат отвел меня к Вальдару…
Как умирал капитан Висельников, ядром ему оторвало ноги… Он посмотрел на меня уцелевшим голубым глазом и сказал: «Мы разбиты, Ришье. Станис — предатель. Это всегда был Станис. Ах я, дурак старый. Янка? В плену твоя Янка. Криштоф убит. Рибейра… здесь Рибейра, вытаскивал меня… потом его тоже». Вот, умираю, сказал Яким весело, но ты не беспокойся, Ришье… я еще долго буду умирать… успеешь. Послушай сейчас капитана. 
Я смотрел на его серое лицо и молчал. Эх вы, профессионалы. Эх вы…
«Сделай, что сможешь, Ришье, — сказал капитан. — Я много попрошу сейчас, но сделай, что сможешь. Ты — сильный, Ришье, я знаю. И умный. И пусть ты спесивый, наглый аристократ, если бы ты знал, как ты достал меня за время похода… Но ты — настоящий. Поэтому иди, пожалуйста, и принимай командование. Адам поможет. Если хочешь, можешь считать это приказом…» «Так точно, мессир капитан», — сказал я.
А потом Вальдар умер. Просто закрыл глаза. А потом умерли еще многие. Потом — Мертвый Герцог. И колья на заднем дворе. А на кольях…
Нет, об этом я точно не буду рассказывать.
— Т-твоя оч-чередь.
Она рассказала. Я выслушал и потер лоб. Если Яким на стороне Элжерона — это страшно. Конечно, если он остался прежним Якимом Рибейрой, бесстрашным рыцарем и великолепным воином…
Твой друг умер, Ришье. Там, на залитой кровью палубе, там, где в ртутных лужах плыло раскаленное солнце.
Якима больше нет.
Финита.
«Вы везете с собой гроб? — написал я. — Потрясающе».
— Ришье! — Лота вскинулась с укором. Ничего, иногда полезно ее позлить.
— Ид-диоты.
Дальнейшей прогулки не получилось. Настроение было испорчено окончательно. Побродив для виду еще немного, посмотрев на фонтан (бронзовый Белый Герцог разрывал пасть худощавому льву — своему извечному противнику — Роланду Дюфайе, наверное), мы вернулись к экипажу. Обратный путь проделали в молчании. День по-прежнему был ясным и небо — безоблачным. Только вот казалось, что у солнца привкус застоявшейся трюмной воды и прелой соломы. Словно я опять заперт в маленькой каморке и ничего не в силах изменить. Ничего. Хоть вой.
— Смотри-ка, Генри, ты выглядишь намного лучше! — Кларисса встретила нас на пороге особняка, лучезарно улыбаясь. — Прогулка явно пошла тебе на пользу. Порозовел, посвежел, как утренняя роза прямо… Хотя бледность тебе к лицу, кузен, к лицу.
Вообще-то Кларисса мне скорее тетя, чем сестра, но я не стал придираться к словам.
— Я з-знаю.
— Фер ждет нас в зеленой гостиной. Ты проводишь туда свою очаровательную кузину, плохой мальчик?
— К-конечно, — сказал я, галантно подставляя руку. Пальцы почти не дрожали. — К-кузина?
Казалось, взгляд Лоты прожжет мне затылок.

Глава 13 ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Генри

Фер покрутил потертый кожаный стаканчик — неловко, словно никогда не держал в руках ничего подобного. Встряхнул, опрокинул над столом. Деревянные кубики (дешевые и старые) раскатились по белой скатерти.
— Вы знаете, что это?
— Игральные кости, что ж еще, — усмехнулся Корт, разглядывая выпавшие ему «глаза дьявола». — Этим ты хотел нас удивить? Собираешься вместо обычной своей нудятины перекинуться в кости? Камень-Сердце! Отлично! Можешь на меня положиться.
— Никаких игр, Молния, — сказал Фер, не меняя интонации. Он собирал кубики со стола длинными узловатыми пальцами, словно паук, аккуратно выдергивающий мух из паутины. — Сейчас я должен рассказать вам одну важную вещь, но вы не поймете, если не разжевать как следует. Игральные кости — самый наглядный пример. Даже не знаю, что может быть проще… нет, не знаю.
Мы с Кортом переглянулись. Забавный все-таки у нас родственник.
— Итак, я начинаю. Направленное желание или волевое усилие — вот что главное в управлении ДТ. — Фер оглядел присутствующих. Взгляд у него был странный — водянистый и равнодушный, словно он смотрит на вещи, давно ему наскучившие. — Я считаю необходимым…
— Что такое Дэ-Тэ? — прервала Кларисса. Ослиная Задница с досадой поджал губы.
— Считаю необходимым пояснить, — он повысил голос, — что речь пойдет о так называемом Диком Таланте.
Молчание.
— К-как? — Я посмотрел на Лоту. Нет, сестрица не выглядела удивленной.
— Ничего себе! — воскликнула Кларисса. — Так вот зачем нас собрали! А я думала, это легенда…
Фер кивнул:
— Я тоже так думал — до определенного момента. Как ученый, я не склонен верить домыслам и слухам. Но тридцать и более подобных случаев — это много. Это уже не спишешь на совпадения. К несчастью, Дикий Талант — настолько реальная реальность, что ее можно потрогать руками. — Он помолчал. — Да, любезные мои родственники, мы, Древняя кровь, — не единственные, кто обладает Талантами… Талант не врожденный, Талант, который передается от человека к человеку, Талант Талантов, действительно существует. И хаос следует за ним по пятам.

Но что такое Дикий Талант на самом деле? — Кларисса от любопытства вытянула шею. — В чем его сила?
Фер усмехнулся:
— Сейчас объясню, — Он встряхнул стаканчик. — Загадай число. Проверим твою удачу.
— Шесть!
— Пусть будет шесть. Начинаем. — Фер вместо того, чтобы бросить кости разом, сунул пальцы в стаканчик. Выудил игральную кость… Кубик прокатился немного и остановился. — Четыре? Слабо.

— Но… — начала Кларисса. Фер покачал головой.
— Еще не все. Смотри внимательно.
Следующей выпала пятерка. Дальше опять пять, потом три. После каждой неудачи Фер невозмутимо засовывал пальцы в стакан и вытягивал очередной кубик. Бросал. Снова мимо.
Пока наконец не выпала шестерка. Кларисса уставилась на кубик, забыв дышать. Захлопала в ладоши:
— Есть!
Лота насмешливо фыркнула. Корт пожал плечами:
— И что это доказывает, Феррин? Что наша Кларисса не слишком удачлива в кости? Это ты мог и у меня спросить. — Он подмигнул Клариссе. — Верно говорю, красавица?
Фер отставил стаканчик в сторону, блеснул стеклами очков.
— Терпение, Молния, терпение. Сейчас поймешь. Подведем итог: двенадцать раз пришлось бросать кости, чтобы выпала шестерка. А теперь смотрите, что у нас вышло…
Фер составил кубики один к другому. Получилась змейка из чисел:
4 5 53122543 16 
— Это то, что мы, образованные люди, называем «ожерельем событий». Словно бусины, нанизанные на проволоку. Неравные промежутки — потому что время появления кубиков в нашем мире различно.
— Распределение же событий в пространстве выглядит так. — Он расставил кости в неровный круг:
325 
5 4 
1 6 5 
2 1 
3 4 
— Но это в идеале. На самом деле получается примерно так. — Мы наблюдали, как его тонкие сухие пальцы мелькают — выдергивая и ставя, выдергивая и ставя. — Итак, событие шесть, которое является центральным, необходимым, осталось на месте.
32555 41 
6 1 234 
Что же произошло с остальными? Поясню. Как видите, событие, которое мы обозначили пятеркой, случается в одном и том же месте три раза подряд — не считая того, что там же происходят события три и два. Это своеобразная закономерность, закон притяжения Дикого Таланта. Длинный Шлейф совпадений, одинаковых чудес тянется за ним, как хвост за чертовой звездой. Поэтому ДТ иногда называют: Дурной Талант…
— Ничего не понял. — Корт зевнул.
— Шестерка — это не шестерка, — на удивление терпеливо пояснил Феррин. — Это может быть все, что угодно, Молния. Повторяю: все. Дикий Талант — это управление вероятностью. Любые случайные совпадения в его власти. Я ответил на твой вопрос, Кларисса? Э-э… Вот и прекрасно. Дальше. Если помните, в Уре, Блистательном и Проклятом, существует так называемый запрет на осмысленное тессирование пространства…
Насколько я помнил, этот закон запрещает магам создавать искусственные реальности — маленькие личные миры. Что-то там о возможных последствиях… Ветшание ткани бытия или как-то похоже. Я слабо разбираюсь в этом — мои магические способности ограничивают меня гораздо жестче любых запретов. Если твоих умений едва хватает для простеньких заклятий, то создание новых реальностей — последнее, чем ты будешь заниматься.
Только при чем тут запрет?
— И?
— Не «и», Ришье. Разрушение бытия — обманка, которую придумали магистры магического Ковена. Простым людям правда ни к чему! На самом деле увеличение количества миров напрямую завязано с Диким Талантом. Как? Очень просто. — Он посмотрел на меня. Глаза за стеклами очков казались нарисованными. — Кости находятся в других мирах. В личных мирах духов, всевозможных лоа, шести Герцогов ада и так далее. Носитель ДТ запускает в иную реальность воображаемую руку и вытаскивает кубик. Наугад вытаскивает. Или, скажем прямо, вслепую. Банальный перебор вариантов.
Корт слушал, скривившись, одну щеку подпер рукой. Словно высокий, режущий голос Фера вызывал у Молнии зубную боль.
— Например, чтобы выиграть, мне необходима шестерка. Нельзя сразу и безошибочно вытащить кубик, на котором выпало это число. Придется последовательно вытаскивать кубики из других миров — и на одном из них будет то, что нужно. Поэтому только изредка ДТ действует мгновенно, чаще же проходит некоторое время. Многое зависит от сложности задачи, стоящей перед носителем Таланта. И еще, как ни странно, от простейшего, самого обычного, «человеческого» везения…
— А что с остальными кубиками? — спросила Лота. Умная у меня сестричка.
— Правильный вопрос- Фер позволил себе пресную улыбку. — Очень правильный. Кубики с другими числами не исчезают. О нет. Дикий Талант потрясающе расточителен. Он их просто отбрасывает в сторону. Эти кубики — в нашем мире. И события, которым они соответствуют, происходят где-то еще.
Фер сделал паузу. Даже Корт поднял голову, заинтересовавшись.
— И где-то происходят странные события. Скажем, обычное дорожное происшествие: карета наехала на перебегавшего дорогу нищего, это видели пожилой монах и женщина. Подошел стражник. В ходе разбирательства, к общему удивлению, выяснилось, что пострадавшего и стражника зовут одинаково. Мартин Гест и Мартин Гест. Бывает? Конечно, простое совпадение… если бы в карете не сидел человек с таким же именем. Три Мартина Геста. Но это еще ничего. Монах, узнав об этом, перекрестился и захохотал, а женщина упала в обморок. Почему? Монаха звали… неважно как, но до ухода в монастырь он носил имя… конечно же Мартин Гест! Но самое интересное с женщиной. Женщину ведь не могут звать Мартином, верно? Когда женщину привели в чувство, она рассказала, что ждет ребенка, гадалки обещали мальчика, которого по традиции семьи должны назвать в честь отца… Мартином. Но не Гестом. Почему же?… Женщина залилась слезами и тут же исповедалась. Оказалось, Гест — фамилия его настоящего  отца.
Или случай попроще — упавшие вазы, как случилось в доме одного местного барона. Около сорока ваз упали разом, одновременно, с разной высоты — и все до единой остались целы. Впечатляет? Еще бы. И таких событий все больше. Это нарастает как волна. — Фер оглядел нас- Думаете, я преувеличиваю? Совсем нет. — Он поднялся, вынул из шкатулки связку бумаг, бросил на стол. — Это вырезки из газет. Смотрите сами.
Я вытянул из связки один листок. Бумага была дешевой и желтой, с водяными разводами по краям. Некоторые буквы подплыли и угадывались с трудом. Судя по качеству бумаги и неважным чернилам, это «Хроники Ура». Скандальная газета, но, пожалуй, единственная, в которой пишут хоть что-то, похожее на…
«Нашему любезному читателю, вероятно, будет интересно узнать, что в местечке Минфелд, принадлежащем к владениям князя Ф., прошел КОРОВИЙ ПАРАД! Жители перепуганы до смерти! Это случилось в вечернем часу, когда…»
…на правду? Возможно, не в этом случае. Я дочитал заметку до конца. Первое впечатление: ну и бред! Коровы, шагающие в ногу? И строй держат? Красота. Может, им еще мундиры выдать, аркебузы, по паре монет — и на войну? Я покачал головой. Я всегда считал такие «сведения» жвачкой для простаков. В крайнем случае — дешевой магией. А оно — знамение, оказывается. Проявление Дикого Таланта.
Если бы еще не эти злосчастные Мартины Гесты…
— Я назвал этот эффект отдачей. — Фер поднял воображаемый пистолет и пальцем показал, как нажимает спуск (ба-бах!). — Вот так. Но, пожалуй, это больше похоже на сход камней с вершины горы. Чем сложнее задача, стоящая перед носителем Дикого Таланта, тем сильнее отдача. И тем больше камней упадет на наши головы.
— Но он действительно может… все? — Кларисса затаила дыхание.
В комнате как-то сразу стало очень торжественно. Все это почувствовали. Словно заиграли невидимые фанфары. Такая особая тишина перед выходом королевской особы.
Сутулость Фера исчезла. Он стал еще выше ростом. Только голос остался прежним — резкий, слишком тонкий, гнусавого оттенка. Этот дискант врезался в окружаюшую действительность как ржавая погнутая игла. Даже зубы заболели.
— Всемогущество! — сказал Фер. — Самое настоящее, только руку протяни. Так что скоро за носителем начнется охота. Кланы Древней крови, разведки Ура и Лютеции, посланники Тортар-Эреба, авантюристы различных мастей, церковники… и так далее. Живой Гений Вероятности не нужен никому. Его слишком сложно охранять и невозможно контролировать. Поэтому носитель умрет, — Фер вскинул голову. — Рано или поздно. В любые времена путь Дикого Таланта был отмечен смертями. Одни будут думать: вдруг мне повезет и я обрету от него силу, равную божественной? Остальным же придется убивать из чувства самосохранения.
И каждый будет сам за себя, не останется ни друзей, ни родных, кровь потечет рекой, брат забудет брата, муж жену, а дети отвернутся от родителей. Грядут звериные времена, любезные родственники!
Фер улыбнулся. Ответных улыбок не было. Никогда не думал, что этот зануда может быть таким… таким устрашающим.
— Дикий Талант повинуется желаниям носителя, но действовать самостоятельно не может. Именно поэтому Гений Вероятности уязвим. Выстрел из-за угла, яд в вине, убийство спящего — уничтожить носителя достаточно просто… И тогда Дикий Талант ищет себе другого хозяина.
Молчание.
— Насколько я понимаю, — подал голос Корт, — следующим носителем становится…
— Совершенно верно, — сказал Фер. — Только убийца может стать новым богом. Разве вы не находите в этом определенной иронии? Наше мироздание обладает мрачноватым чувством юмора.
Я оглянулся на Лоту, она на меня. Потом я посмотрел на Клариссу, а сестрица — на Корта. Мы вдруг стали обмениваться подозрительными взглядами, словно обещанные Фером «звериные времена» уже наступили. Проклятье! А ведь Ослиная Задница прав — это в человеческой природе. И уж тем более — в природе Выродков.
— Любой из нас… — Корт прочистил горло, заговорил снова: — Любой может стать этим? Носителем?
— К счастью, нет, — сказал Фер, глядя почему-то в мою сторону. — К нашему общему счастью — только один из нашей веселой компании.
Это он что, бредит?!
— Ришье? — Лота посмотрела на Фера. — При чем тут он? Фер усмехнулся:
— Мне казалось, ты умная девочка, Лота. Должна была и сама догадаться. Почему, как думаешь, за всю историю Ди кого Таланта не было ни одного носителя-Выродка? А, казалось бы, в погоне за Диким Талантом мы должны быть вне конкуренции? Подумай.
— Мы не можем быть носителями, — медленно произнесла Лота. — Никто из детей Первосуки. Вот оно что…
— В точку! — Ослиная Задница победно взмахнул рукой. Удивительно эмоциональный жест — при его-то прохладном темпераменте. — Именно. Мы — Древняя кровь. В этом наша сила и наша же ограниченность. Вампирами, например, мы тоже стать не можем.
— Но один вампир среди Древней крови все же есть, — уточнила Лота.
— Совершенно верно.
— Эта стерва, — сказала Кларисса.
— Счастлив, Кларисса, что наконец-то тебя заинтересовал! — съязвил Ослиная Задница. — Думаю, Моргана Морган оценила бы твои чувства по достоинству. Не знаю, стерва она или нет, но то, что она единственный вампир среди отпрысков Древней крови — не подлежит сомнению.
Фер снял очки, принялся протирать их платком. Нарочито медленно. Затем водрузил очки на нос.
— Как известно, Древняя кровь не подвержена заразе носферату. Меня всегда интересовал вопрос: почему? Нашу кровь при желании вампиры пить могут. Могут, могут, Корт, не сомневайся. Пример: резня, которую устроил вампир Ренегат несколько лет тому назад. Все помнят?
Еще бы не помнить. Мне пришлось с Ренегатом столкнуться лицом к лицу. Чудовищное создание, что и говорить. Воспоминание не из приятных. Я невольно потер шею. На месте одного из выпитых Ренегатом Выродков мог быть я. Впрочем, обошлось. Даже посодействовал в уничтожении этой твари.
— У меня есть гипотеза, — сказал Фер.
— Что? — Корт поднял брови.
— Предположение, — пояснил Ослиная Задница надменно. — Суть этой гипотезы, в двух словах: вампиризм — это своеобразный лоа, который проникает в душу человека, съедает ее изнутри и живет в образовавшейся пустоте, подобно личинке мухи в теле собаки. Человек же остается — всего лишь тело. Ходячая оболочка.
Я против воли представил, что душа — кусок гнилого мяса, в котором копошатся толстые белые черви. Хаос! К горлу подкатила дурнота.
— Феррин! — возмутилась Кларисса. — Выбирай выражения, пожалуйста.
Но Фер продолжал как ни в чем не бывало:
— С нами такого случиться не может. Почему? Потому что нечего захватывать.
— Бред! — сказала Лота.
— Чушь! — Кларисса.
— Брехня! — отрезал Корт.
В общем, моя семья приняла известие об отсутствии у нас бессмертной души довольно спокойно.
— Я пошутил, — сказал Фер.
Я уставился на него с недоумением. Он что сделал?
— Конечно, у нас есть души — иначе бы никто не принимал на них закладные… Однако наши Таланты образуют вокруг души жесткую скорлупу, которая не дает заразе вампиризма ни единого шанса. Говоря проще: место занято. Кувшин наполнен, и ничего туда не добавить. — Пауза. — Кроме
твоего кувшина, Ришье.
Я медленно поднял голову. Огляделся. Родственнички смотрели сочувственно, чуть ли не с жалостью.
Не нужен мне этот проклятый Талант! Не… 
Рано или поздно любая тайна перестает быть тайной. Спасибо, Древоточец, что молчал так долго.
— Нет нужды скрывать, Ришье, я все знаю. Ты — бездарь. — Скулы у меня затвердели. Я молча смотрел на Фера. — Малиган, лишенный Таланта. И единственный из Потомков Первосуки, кто может стать носителем Дикого Таланта… Ах, извини, я ошибся. Вас таких двое. Другая, я подозреваю, Моргана.
Молния повел головой, словно воротник врезался ему в шею:
— О чем мы вообще здесь говорим? А?
— Если я правильно понимаю, без Ришье наши усилия теряют смысл? — спросила Лота.
— Это мнение лорда Марана. — Фер снял очки, на левой щеке остался красный след. Фер зажмурился, снова открыл глаза, покрасневшие от усталости. — Мое же мнение такое: Ришье не подходит.
— Что? — Лота вскинула голову.
Мгновенная растерянность. Признаться, я думал, что Фер начнет меня уговаривать.
— П-по…
— Ты — пустое место, Ришье, — сказал он. — Выродок, у которого нет Таланта. Идеальное вместилище для Гения Вероятности, казалось бы! Поэтому Элжерон выбрал тебя. Но не все так просто. Я говорил отц… лорду Марану, что это глупо. Глупо и опасно. Авантюрист — бесцельный, капризный и упрямый. Сейчас ты для клана бесполезен. А если у нас все получится — станешь опасен.
— Поп-придержи язык!
— И не собираюсь, Ришье. Не собираюсь.
Я рывком встал. От бешенства сводило горло. Фер продолжал улыбаться. Казалось, я смотрю на него сквозь прозрачный надтреснутый лед, который вот-вот проломится. Ненавижу. Ненавижу.
— А ну перестаньте, вы, оба! — резко приказала Лота, встав между нами.
Я посмотрел на сестру — почему-то сейчас она казалась одного роста со мной. Пальцы стиснули рукоять шпаги. Ладонь взмокла. Стоп. Я перевел взгляд на свою руку. Не может быть! В следующее мгновение от гнева не осталось и следа.
— П-прости, Л-лота, — спокойно сказал я. Опустился на стул, оставив сестру и Ослиную Задницу в замешательстве. Так, Ришье, только не торопись. Вспомни как следует.
Тишина. Лишь наглая муха жужжит. Через томительное мгновение я поднял голову и оглядел родственников.
— П-продолжим?
Кларисса прыснула. Фер моргнул, еще не понимая. Да уж, вряд ли Ослиная Задница простит мне эту выходку. Со стороны мой маневр точно выглядит утонченным издевательством. Но это уже не так важно. Главное — в другом.
Я прикрыл глаза. Вот моя рука тянется к шпаге, прохлада металла и шершавость дерева. Пальцы ложатся на отведенные места, лютецианскии хват с вытянутым вдоль клинка большим пальцем; я осторожно тяну шпагу из ножен… Тяжесть боевого оружия.
Вот оно.
Рука на эфесе.
Внезапно я почувствовал необыкновенную легкость. Открыл глаза — Лота смотрела на меня, я улыбнулся и подмигнул. Все хорошо, сестричка. Все хорошо как никогда.
Впервые с момента, как в мой затылок влетела проклятая пуля.
— Корт, а ты что думаешь?
Молния сидел, положив локоть на стол. Он склонил голову к правому плечу и, казалось, внимательно слушал Лоту. На лице Корта застыло непривычное сосредоточенное выражение. Брови нахмурены. Однако слова Лоты он проигнорировал.
— Корт!
Молнии на прежнем месте уже не было. Только боковым зрением я увидел смазанное движение. Позади меня хлопнули ставни. Я повернулся. Корт стоял у распахнутого окна, в руке — шпага. Лицо Молнии было задумчивым.
— Камень-Сердце! — сказал он. — Или я старею и становлюсь вороной, которая куста боится… или это был кто-то, слишком быстрый даже для меня.
— Морти? — спросила Лота напрямик. — Сын Ублюдка-Слотера?
Молния потер челюсть, помедлил — и убрал шпагу в ножны.
— Не знаю. Может быть. У мальчишки неплохие задатки. Когда-нибудь, думаю, мы встанем друг у друга на пути. Правда, если по чести, я предпочел бы прежде встретиться с его громилой-отцом… — Корт перевел взгляд на меня, надменно вскинул подбородок. — Ришье! Твоя голова уже не болит?
— А?
— Ты как-то подозрительно улыбаешься.
Я с трудом подавил ухмылку. Что ни говори, а приятно снова оказаться среди родственников. Семья! Любой взгляд истолкуют превратно, в любых словах найдут второй смысл; подозрительны, ревнивы и обидчивы. Но как-то это все… мило, что ли? Или я слишком давно живу вне семьи?
Во взгляде Молнии была уже знакомая белая сталь.
Корт прекрасно понял, почему я улыбаюсь. Ведь я присутствовал при том, как непобедимый лорд Молния схлопотал кулаком в челюсть — и ладно бы от Морта, способного по своему усмотрению менять ход времени! От Сета, Ублюдка-Слотера, который по сравнению с Кортом медлителен, как черепаха. От полукровки, которого с трудом терпит собственный клан! И который, наплевав на общую ненависть, заставил с собой считаться…
Что ни говори, а Сет заслуживает уважения.
Моего, по крайней мере.
Внезапно я понял, что не о том думаю. Куда интереснее другое. Реакция Лоты на тревогу.
— П-почему?… Почему именно Морт?
— Потому что в игру вступили Слотеры, — объяснила Лота. — Древоточец прислал сообщение — предлагает нам поторопиться. Два дня назад из Ура выехал Сет Слотер в компании с Морганой Морган.
— В-вместе? — Я поднял брови. Родственники переглянулись. Кларисса засмеялась.
— Давно ты не был дома, Ришье! Об этом, кажется, разве что Фер не знает.
— Я знаю, — сказал Фер холодно.
— Тогда ты — единственный, Ришье. Поздравляю! В Уре ни для кого не секрет, что Ублюдок спит с этой шлюхой.
— Кровосмешение. — Корт сплюнул. — Мир катится в тартарары, что б его! Скоро Слотеры потащат в постель монахов-инквизиторов, чтобы на деле испытать, каково это — святым крестом в задницу. Даже потеряй я половину мозгов, как Малыш Джорджи, я бы до такого не додумался…
Все-таки у Молнии — удивительно старомодные понятия о морали. Может быть, именно поэтому он мне так симпатичен. Я улыбнулся.
— Н-ну, в т-тебе я н-не сомневался.
— Нужно проверить дом, — велела Лота, прежде чем Молния успел съязвить в ответ. — Корт, займись этим, пожалуйста. Половинчик в твоем распоряжении.
Молния отсалютовал двумя пальцами — сделаю. — Феррин, спасибо, прекрасная речь. — Фер моргнул и, не говоря ни слова, вышел. Очаровашка просто. — Кларисса, покажи Генри… — Лота запнулась, посмотрела на меня долгим взглядом. — Нет, пожалуй, не надо. С тобой, Генри, я бы хотела поговорить наедине…
Кларисса насмешливо фыркнула. Проходя мимо, нарочно коснулась крупной грудью, задержалась, глядя мне в глаза. Я невольно замешкался. Приятное декольте, что и говорить. Тут я понял, что попался на чертову подначку. Кларисса лукаво улыбнулась. Бесовка! Я быстро выпрямился, отстранил тетю как мог вежливее. Лота смотрела бесстрастно.
— Т-ты, кажется, т-теперь за г-главного? — сказал я, чтобы как-то замаскировать неловкость. Военный капитан Лота Малиган. Надо же. А в наших детских шалостях заводилой обычно становился я.
— Привыкай, братец.
Сказано без особой теплоты. Да что, хаос побери, между нами происходит?! А ничего. Настроение опять испортилось.
— Стой, ты куда? — Лота догнала меня у порога, — Я должна с тобой поговорить, Ришье… Генри! — Она увидела мое лицо, замолчала.
Я аккуратно убрал руку Лоты со своего плеча.
— М-мне н-нужно в-врем-мя, — сказал я.
— Зачем? Зачем тебе время?
— Ч-чтобы п-привыкнуть, — ответил я мстительно.
— Ришье!
— Оставь м-меня в п-покое.
Развернулся и вышел. Бух! Дверь захлопнулась со звуком, доминающим выстрел. Не нарочно. Само как-то получилось. Идиот.
Я подождал в коридоре, остывая. Ну же, догони меня! Ну!
Ничего. Тишина.
Проклятье! Все заново. Только приехал и опять начинается.
Тишина. Я снова посмотрел на дверь. Гордая, значит?! я тоже гордый. Я, хаос, такой гордый, что самого от себя тошнит…
Завтра соберусь и уеду к чертовой матери. Надоело.
Я спесивый, мерзкий, бездарный аристократ, и я буду вести себя как спесивый, мерзкий, бездарный аристократ!
Возвращайся, Ришье. Ты мне нужен, Ришье. 
Знаешь что, дорогая? Иди ты к черту.
…И кажется, я прекрасно помню, где находятся комнаты служанок.

Глава 14 РЕЗНЯ

Паук

Шесть Башен!
Я не подозревал, что человек способен двигаться так быстро.
А этот в малиновом камзоле был подобен молнии. Только что он сидел за столом, опираясь на локоть и внимательно вслушиваясь в разговор — миг! — и его рука уже отдергивает штору. Расстояние было не меньше девяти шагов, но он преодолел их раньше, чем мое сердце успело отбить один удар
Потрясающая скорость!
Если бы не тонкая трель предчувствия, заставившая меня отпрянуть от окна и затаиться буквально за долю мгновения до того, как малиновый убийца поднял голову, все могло бы кончиться прямо сейчас. Я хорошо знал себе цену и потому не питал ложных надежд: справиться с таким проворным соперником мне не по силам. На это способен разве что Цапля… да и то, если нанесет удар первым.
К счастью, Природа следовала законам равновесия, создавая такой образчик. Феноменальные навыки убийцы уравновешивались скудным воображением и не самым острым умом. Выглянув в окно, лорд Флэшер и не подумал посмотреть наверх, где я превратился в ночную тень, вросшую в жесткие побеги плюща.
Отошел.
Дальше оставаться там было слишком опасно. Я и так услышал много больше, чем хотел. И потом, кровь уже слишком сильно прилила к голове, висеть и дальше вверх ногами становилось тяжело. Выждав некоторое время, я осторожно отпустил стебли, молясь, чтобы плющ не хрустнул, подтянулся лицом к коленям, перехватился руками и осторожно выпутал ноги из побегов.
Голова просто гудела.
Дери с меня живого шкуру! Хантеры — это Малиганы!
Потрясающе! Я вляпался в историю с Выродками!
А мой Генри Тассел — тот самый Ришье Лисий Хвост, что участвовал в знаменитом Походе героев против Анджея, Мертвого Герцога. Тот самый рыцарь, у которого как минимум четыре двойника — в разных армиях и по обе стороны границы. Репутация, заслуживающая уважения.
Вот тебе и беспомощный контуженый заика…
Может ли что-нибудь быть хуже?!
Ах да… конечно, может!
Ведь по приказу Мастеров их надо убить.
Всех.
Мало кому из смертных удавалось прикончить человека с Древней кровью и не понести за это кары. Выродки из разных семейств ненавидели и презирали друг друга, что не мешало им мстить за каждого потерянного родича. А мне… нам… придется убить как минимум пятерых. Ярость кланов будет чудовищной, и я не уверен, что от нее сможет защитить даже сила Сагаразат-Каддаха и его Мастеров.
Но ослушаться нельзя. Их гнев страшен, а наказание неотвратимо.
Я поднял руки и принялся растирать виски, пытаясь унять внезапную головную боль.
Влип! Как же я влип! Паук, плетущий хитроумную сеть, попал в тенета, куда более запутанные и смертоносные.
Знали ли Мастера о том, кто такие Хантеры? Если знали, то почему не предупредили нас, предпочитая использовать вслепую? Ведь тем самым наши шансы на победу превращались в пыль! Одно дело — обычные смертные, пусть даже и наделенные некими магическими способностями, и совсем другое — Древняя кровь. Целых три Тотема против горстки людей, это одно. Всего лишь три Тотема против пяти Выродков (не считая белолицего урода) — совсем-совсем другое.
Шесть проклятых Башен!
Нет, скорее всего — не знали.
Слуги Зверемастера слишком осторожны, чтобы так рисковать. За долгие годы существования культа Повелителя зверей Мастера ни разу открыто не выступали против четырех кланов. Слишком опасно.
А если узнают сейчас? Остановятся ли?
Или все же заставят братьев выполнить самоубийственный приказ?
Не остановятся.
Ни за что не остановятся. Того, что я услышал, достаточно, чтобы понять, насколько велик приз и насколько потрясающи ставки. Сила, позволяющая превращать невозможное в возможное вопреки законам природы и магии может стать самым страшным оружием разрушения и самым великолепным инструментом созидания.
Конечно, если попадет в знающие руки.
Знание!
Вот оно, ключевое слово.
Да! Именно знание сейчас решает все!
Одни только сведения о существовании Дикого Таланта и о том, как его можно отыскать, стоят многого. Жизни — как минимум! Даже нам, слугам Тотемов, преданным рабам Сагаразат-Каддаха, отправленным на поиски ключей к этой силе, такое знание не доверили.
Я почувствовал, как губы против воли складываются в ухмылку. Впервые за долгие годы кровавой службы Зверемастеру я знал о том, что происходит, чуть больше, чем Мастера. Ощущение причастности к тайне, за которую схватились Выродки и Сагаразат-Каддах, будило в душе (пока еще моей душе) противоречивые чувства. Наверное, так чувствует себя паук, в сеть которого влетел огромный, налитый силой шершень. Отпустить такую великолепную добычу никак нельзя, но удержать ее — и вовсе невозможно.
…как минимум — жизни, да. А для меня цена еще выше, ибо потеря жизни будет стоить мне гибели души. Не в добрый час я полез подслушивать чужие тайны.
И тем не менее, будь у меня возможность все переиграть, я бы ни за что не согласился.
Кажется, я так и заснул с ухмылкой на лице.
На следующее утро после завтрака Ришье Малиган (граф Тассел, напомнил я себе) отправил меня в город — сдать один из пистолетов в оружейную лавку для замены курка. Кроме того, Лота дала мне записку к аптекарю, чтобы я купил лекарства, необходимые для поправки здоровья хозяина. Баронесса, как и положено аристократке Фронтира, неплохо разбиралась во врачевании. Местный климат, просвистанный пулями, тому уж больно способствует.
Удачно, что я могу сказать!
Может быть, даже слишком удачно?
На всякий случай я как следует покружил по Наолу, старательно делая вид, что заблудился. «Хвоста» не оказалось.
Цапля встретил меня в одиночестве.
Жаба, как выяснилось после взаимного обмена «любезностями», ушел к ростовщику за деньгами. К тому же он не хотел встречаться со своими наемниками здесь, в кабаке, под бдительным оком хозяина заведения.
— Вот.
Я положил перед Цаплей листок бумаги, исчерканный свинцовым карандашом.
— План особняка. Проникнуть проще всего через сад, ночью он почти не охраняется. Там один пес — громадный зверь, но я о нем позабочусь. Необходимо перекрыть эту калитку и еще вот эту. Одного человека на черный ход. Кого-то с арбалетом стоит посадить у фонтана. Через решетку забора
он сможет держать под контролем улицу и даст знак, если появится патруль. А если кто-то из обитателей особняка прорвется через главный вход…
Не прорвется. По центру пойдут Жаба с Корнаком, — тут же решил Цапля.
— Корнак?
— Бретер из Ханнарии, потрясающе хорош с кинжалами. Что еще? Первый этаж, я так понимаю, это холл, гостиная и столовая?
— А в левом крыле — кухня и кладовые, там же комнаты слуг.
— Всех пересчитал?
— Из прислуги остаются ночевать только привратник и две служанки.
— Кто-то должен ухаживать за садом?
В отсутствие Жабы Цапля оставил свою браваду и демонстративную ненависть ко мне. Без зрителя это было не так интересно. Он проявлял внимание к деталям и почти не придирался к тому, что я говорил. Впрочем, «почти», как известно, не считается.
— У садовника болеет дочь, он на ночь уходит домой. А если и останется — невелика беда. Старый пень глуховат.
— Странно, что в городе, полном сброда, нобили не уделяют должного внимания охране своего дома. Тем более если баронесса так молода и привлекательна, как ты ее описал, — задумчиво почесал длинный нос слуга Тотема. — Правда, если верить тому, что я слышал о ее муже, одного его имени хватит, чтобы держать воров и разбойников на почтительном расстоянии. Страшный человек. Страшный и жестокий.
Барон Хантер!
Человек, меняющий учителей фехтования как перчатки.
Увлеченный тайнами Выродков и Мастеров, я и думать забыл о нем. А ведь это — потайная карта, которая может сыграть неведомо как.
Впрочем, Цапле об этом знать не обязательно.
— Насколько я понял, он в отъезде.
— Да, я тоже это слышал, — кивнул Цапля. — Выполняет тайные поручения герцога Наольского. Впрочем, пусть его носит. Будем надеяться, этой ночью он не вернется.
— Этой ночью?
Я не ожидал, что все пойдет так быстро.
— Нет смысла тянуть. К нам с Жабой начали присматриваться. Уж я-то шпиков за лигу чую.
— Нельзя так сразу, — покачал головой я. — Дело нечистое! Три Тотема не собираются по пустякам. Не исключено, что Хантеры опаснее, чем кажутся на первый взгляд. Я еще не прощупал белолицего урода. Не знаю, насколько опасен человек, которого называют лорд Флэшер…
— Ну ты уже здорово испугался его шпаги! — не удержался Цапля.
— …наконец, мы не знаем, что именно ищем, — не отвлекаясь на перебранку, продолжал я. — Если вывозить из дома все вещи, обладающие магической аурой, нам, может быть, целый фургон потребуется! Будет лучше, если я все заранее разнюхаю.
— У тебя в запасе целый день, — осклабился Цапля. — Сделай это!
Я попробовал в последний раз:
— Не спеши. Мастера не похвалят тебя за ошибку.
— Ошибки быть не может. Нас восемь против тупого вояки, двух калек, один из которых тебе доверяет и позволит приблизиться на длину ножа, а также Книжного Червя и кучки женщин. Отправляя в Наол три Тотема, Мастера, видно, брали в расчет барона Хантера. Но его, на нашу удачу, в городе нет. Именно поэтому не стоит упускать время. Если Хантер вернется, все станет гораздо сложнее.
— С таким же успехом он может вернуться и этой ночью. Мы ничего не теряем. Еще один день, и я…
— Тебе напомнить, кого Мастера поставили старшим? — вкрадчиво спросил Цапля.
Бормоча проклятья, я отвернулся, чтобы не видеть злорадного триумфа на роже Цапли.
Ск-котина!
Сегодня вечером… У меня осталось всего несколько часов. И большую часть времени придется провести рядом с графом Тасселом, чтобы не вызвать подозрений. Тайны семейства Хантеров лежали на душе свинцовым грузом, а я так и не придумал, как их использовать. Судьба щедрой рукой подкинула волшебный шанс, который теперь пропадет втуне. Из-за упрямства этого тупого скота!
Он ведь даже не знает, с кем придется иметь дело!
В мучительном раздумье я потер переносицу. Если предупредить Цаплю, что нашими противниками станут Выродки-Малиганы, он умерит прыть и не будет настаивать на немедленном штурме особняка. Даже его куцый умишко сообразит, насколько меняет дело такой расклад.
Эту же фразу — слово в слово — я повторил ночью, когда Цапля, неслышной тенью проскользнув через сад, взобрался по веревке, сплетенной из постельного белья, ко мне в комнату.
Ночь идеально подходила для убийства — душная, несмотря на легкий ветерок, и звонкая из-за оголтелого хора насекомых, прятавшихся в траве и на деревьях. Конечно, чуткое собачье ухо и в таком звоне уловило бы тихие шаги крадущихся людей, но, увы, верный пес Хантеров — громадное животное с квадратными челюстями, способными перекусить бедренную кость, — уже не мог предупредить своих хозяев. Задушенный лентами Тотема, он лежал на земле, положив голову на передние лапы, и, казалось, спал.
Плоский диск луны висел в чистом звездном небе. Из четырех масляных фонарей, освещавших подходы к особняку Хантеров, по странному стечению обстоятельств, горели только два. И оба, опять-таки по странному стечению обстоятельств, — дальние от дома. Так что под стенами лежала густая и сочная тьма, в которой можно было укрыть с дюжину убийц. Собственно, где-то в ней сейчас и скрывалось пресловутое «стечение обстоятельств», сжимая в руках ножи и шпаги.
Крыльцо парадного входа тоже освещал фонарь, но об этом уже позаботился я. Плохое масло сильно чадило, свет в результате выходил такой тусклый, что не привлекал даже ночных бабочек.
Напрягая зрение, я вгляделся в темноту и уловил шевеление возле фонтана, выложенного кашимским розовым мрамором. Цапля послушал меня и посадил туда человека с арбалетом.
В желтом круге света у главного входа мелькнула тень. Жаба? Корнак?
Кажется, все были на местах, ожидая только сигнала.
Когда убийца, носящий малиновый камзол, уснет не до утра, а навеки, пронзенный ударом Цапли, наш вожак прокричит совой. В течение следующей минуты-другой я должен постучать в двери спальни графа Тассела и, едва мой хозяин появится на пороге — заспанный и заторможенный, — перерезать ему одним движением горло. А дальше дело закончится уже без моего участия.
Мы слишком хорошо все спланировали. Едва ли что-то сумеют предпринять даже Выродки.
Еще раз прогнав рисунок ночной резни перед мысленным взором, я медленно и глубоко вдохнул.
Сейчас. Сейчас начнется.
И потом пути назад уже не будет. Ну, двинулись! — свистящим шепотом скомандовал Цапля.
Голос его подрагивал, а ноздри жадно раздувались, точно слуга Тотема пытался взять след жертвы по запаху. Ему не терпелось начать убивать.
Вот тогда я и повторил фразу, что прозвучала утром в кабачке «Беспутная вдовушка». Но только прежде я соврал, а сейчас говорил чистую правду.
— Есть один момент, о котором я забыл тебе сказать. Голос прозвучал чуть хрипловато, но ровно и спокойно. Цапля мог сколько угодно думать, что это он — ловкий, быстрый и подозрительный, — успел заметить краем глаза блеск металла и отскочить в сторону. На самом деле все обстояло иначе: я просто дал ему шанс. Убивать Пауку было не впервой, но тот, кем я был раньше, не любил удары в спину. Очень глупая и непрактичная привычка.
— Что за игру ты затеял? Цапля даже не удивился.
Я молча двинулся на него, держа кинжал на уровне груди, застигнутый врасплох, Цапля тем не менее не собирался позволить зарезать себя, как поросенка. Слегка пригнувшись, словно для броска в ноги, Цапля двинулся вдоль стены, выбирая момент для ответного удара. Выражение ярости сменилось гримасой, вздернувшей уголки губ в насмешливой улыбке: слуга Тотема считал себя лучшим убийцей чем я, и теперь, когда ему удалось избежать удара в спину) сомнений в исходе поединка у него не было.
Как и я, Цапля даже не пытался достать пистолет из-за пояса. Слуга Тотема выбросил руку, из которой со скоростью, недоступной глазу, вылетело черное жало магической татуировки.
Промахиваться Цапле еще не доводилось. И уж тем более с такого расстояния!
Поэтому он так и не понял, почему я, вместо того чтобы рухнуть на пол с пробитым черепом, спокойно шагнул навстречу. Приобняв Цаплю, как лучшего друга, я несколько раз быстро вонзил кинжал, метя в печень. Боль и удивление смешались на лице слуги Тотема. Он попытался закричать, но вышел только слабый звук, похожий на всхлип.
— Никогда не убивал себе подобных? — тихо спросил я, глубже вгоняя кинжал в обмякающее тело, — Видимо, нет. А то бы знал, что один Тотем не может причинить вреда другому. Мастера этого не любят.
Он сполз мне под ноги и остался сидеть у стены, уронив руки. Бессильная ненависть какое-то время еще теплилась во взгляде, отравляя последние мгновения. Наконец и ее стало недостаточно, чтобы удерживать жизнь в теле раба Са-гаразат-Каддаха. Голова Цапли упала на грудь, и душа его отправилась в когти Зверемастера.
Моя тайна в самом деле стоила и жизни, и души.
И не одной.
Вокруг дома затаились в ожидании сигнала наемники, возглавляемые Жабой — убийцей, ничуть не менее опасным, чем был Цапля.
— Но под Тотемами мы остаемся людьми, а люди тоже умеют убивать. — Я вытащил пистолеты из-за пояса мертвеца. — По старинке. Без магии и прочих уловок.
Первый шаг сделан. Теперь свернуть с выбранного пути: скользкого, головоломного и почти наверняка — самоубийственного, уже не удастся.
Дальше я действовал осознанно и решительно. Один за другим со зловещим скрежетом нависли над полками с порохом курки четырех пистолетов, оказавшихся в моем распоряжении. Приготовив оружие к бою, я развязал веревку из белья и застелил постель. Затем сорвал с себя камзол и штаны и бросил их на табурет, оставшись в одном исподнем: чтобы со стороны казалось, будто нападение застигло меня, равно как и прочих обитателей особняка Хантеров, в кровати. Подумав, сдернул шнурок с заплетенной косы, распустил ее и взъерошил волосы, дабы выглядели как у ворочавшегося во сне человека. Может, и лишнее, но лучше перестраховаться. Не хватало еще, чтобы недоверчивый лорд Флэшер (или как там его по-настоящему — Корт Малиган?) со свойственной ему скоростью проткнул меня прежде, чем я успею хотя бы рот раскрыть.
Закончив с маскарадом, я встал к окну. Два пистолета положил на подоконник, из двух других хладнокровно прицелился в сторону фонтана, туда, где давеча заметил движение. А потом выстрелил. Сначала раз, затем другой.
Тишина ночи, разбавленная лишь звоном насекомых, умерла в оглушительном грохоте. Вспышки! Кислый белесый дым. И все же я успел заметить, как у главного входа, в пятне тусклого света, нелепо дернулась чернильная тень. Бросив разряженные пистолеты, я схватил вторую пару, и следующий выстрел подсек обладателя тени, заставив его с глухим вскриком растянуться на присыпанной гравием дорожке.
Хотелось бы мне, чтобы им оказался Жаба!
С другой стороны дома донесся звон стекла, а затем вопль человека, исполненный такого ужаса, что меня мороз по коже продрал.
Ох, только бы никто из Малиганов!
Крик повторился, еще более жуткий, оборвался на высокой ноте, словно кричавшему перерезали горло. Скорее всего, так оно и было.
С последним пистолетом я выбежал в коридор.
К лестнице!
Дверь в комнату Корта Малигана была распахнута, но сам обладатель малинового камзола исчез. Дверь главного входа тоже оказалась открыта. Учитывая характер убийцы в малиновом камзоле, я не сомневался: после первого же вывела тот схватил шпагу и бросился встречать непрошеных гостей — напрямик, через холл. Иллюзий, что ханнарец Корнак и слуга Тотема Жаба могли выжить, столкнувшись с этой живой молнией, я не питал.
Полдела сделано!
Добравшись до лестницы, я остановился. К своему изумлению, глядя сверху на парадную залу, я обнаружил, что со стороны кухни выбегает мой молодой хозяин, замотанный в простыню. В руке Малиган сжимал огромный мясницкий нож. Вид у графа был растрепанный, но, я бы сказал, отнюдь не сонный.
Черт меня подери!
Благородный господин не погнушался провести ночь в комнате служанок? И это после тех выразительных переглядок с баронессой Хантер, полных внутреннего огня?!
Не ожидал!
Нет, ну право слово, не ожидал…
Мгновением позже я сообразил, что недооценил не только графа Тассела.
Сюрприз преподнес и Жаба.
Быть может, слуга Тотема почуял какой-то подвох. А может, ему просто не понравился план Цапли. Так или иначе, но Жаба оставил позицию у главного входа, благодаря чему разминулся с молниеносным убийцей-Выродком и сохранил жизнь.
Замерев, я лихорадочно соображал: как Жаба мог провести меня? По всей видимости, мой собрат, не дожидаясь сигнала Цапли, пробрался в особняк через черный ход.
Дьявольски осторожен, хитер и опасен.
Сейчас Жаба крался вдоль стены, ступая бесшумно, точно не человек шел, а скользил бестелесный дух, сливаясь с тенями. Несмотря на то, что его отделяли от молодого графа самое большее десять шагов, Ришье все еще не замечал врага.
Я понял, что Жаба не пройдет мимо.
У него просто не осталось выбора.
Жуткий крик, встревоживший меня, донесся именно с задней стороны дома, от черного входа. Значит, путь отступления Жабе уже перекрыли. Главный вход, судя по распахнутой двери, занят врагом, к тому же, как мог предположить слуга Тотема — он простреливается сверху. Вырваться из дома мой собрат мог только одним путем — через кухонные помещения, на пути к которым стоял мой не в меру любвеобильный хозяин.
Жабе потребуется всего лишь свернуть контуженому Ришье шею. Зная чудовищную силу слуги Тотемов, я не поставил бы на застигнутого врасплох Малигана и медной монетки.
Пусть даже он Выродок и знаменитый рыцарь!
Сейчас-то схватка идет совсем не по рыцарским правилам.
Я поднял пистолет. В то же мгновение многократно усиленные татуировкой конечности швырнули Жабу вперед. Граф Тассел успел обернуться и даже поднять нож. На большее его уже не хватило.
Матерый разбойник врезался в молодого аристократа, точно пушечное ядро. Нож Ришье отлетел далеко в сторону. Сплетясь в клубок, Выродок и слуга Тотема покатились по полу, но почти сразу остановились. Клубок распался, оставив одного из противников лежать без движения.
И все же, когда Жаба пружинисто поднялся на ноги, я едва сдержал ликующий крик, сообразив, что Генри-Ришье еще жив! Кинжал слуги Тотема остался в ножнах. Словно подтверждая мою догадку, Малиган зашевелился, тщетно попытался подняться и схватить врага за ногу. Не двигайся, глупец!
Жаба мог бы убить графа еще в прыжке, всадить в сердце фут стали — так неуловимо ловко, как только он один умел.
Жаба не сделал этого только по одной причине: в отличие от Цапли, он умел не только убивать, но и думать. Слуга Тотема, без сомнения, сообразил — теперь, когда нападение на особняк Хантеров с треском провалилось, лишний труп ничего не дает.
Да еще труп аристократа, прибывшего из Ура!
Крови нобиля на руках лучше не иметь. Конечно, если не жаждешь, чтобы на твоих плечах повисли ищейки Второго департамента.
Тем не менее на всякий случай я взвел курок и прицелился в затылок собрату по тотемному рабству.
Как бы ни повернулось дело, Ришье Малигану рано уходить со сцены!
Жаба меня не разочаровал. Простым пинком он отшвырнул моего хозяина (добро, если челюсть не сломал) и повернулся в сторону кухни.
Правильно, теперь уходи!
…не успел.
— Ришье!
Крик принадлежал Лоте, выбежавшей в холл с правой стороны. Должно быть, там за драпировками скрывалась потайная дверь или что-то в этом роде. Лота была почти одета, только корсаж стоило бы зашнуровать. Наверное. Или не стоило.
— Ришье! — с тревогой выкрикнула она и направила на Жабу небольшой пистолет, отделанный серебром. — Не двигайся.
Слуга Тотема замер, стоя к ней боком. Сверху мне было прекрасно видно, как его рука потянулась за спину, к потайному метательному ножу.
Я прищурился и начал плавно давить на спуск.
В этот миг за спиной Жабы послышались нарочито громкие шаги. Из коридора, ведущего к черному ходу, показался лютецианец, облаченный в просторную белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Темнота силилась пощадить его, скрыть половинчатое уродство.
Не получалось.
Жан-Половинчик шел, небрежно встряхивая кистями, как будто только что ополоснул руки. Капли срывались с его пальцев и падали на пол. Даже в полумраке, окутывавшем парадную залу, виделось: они слишком темные и тягучие, чтобы быть просто водой. На ходу Половинчик поднял руку и облизал пальцы… но я успел рассмотреть — его уродливая морда была в крови и до того.
Я осклабился.
С кем еще водить компанию Выродкам, как не с вампиром?
Лицо Жабы окаменело.
— Камень-Сердце! А я думал, что нашел всех! Коренастый гость Хантеров, в одних подштанниках и малиновом камзоле, наброшенном на голое тело, вошел с главного входа, окончательно лишив моего собрата шансов на спасение. За поясом подштанников торчал пистолет, а в левой руке Малиган держал свою страшную шпагу, явно побывавшую в деле.
Окруженный с трех сторон, слуга Тотема затравленно оглянулся.
Его взгляд наконец упал на лестницу. Несмотря на темноту, он разглядел и узнал меня. В глазах Жабы на мгновение вспыхнула надежда. Я кивнул и отступил на шаг, освобождая Жабе пространство. Никто иной и не помыслил бы искать путь к спасению подобным образом, но мощь Тотема нельзя недооценивать. Это простому смертному не совершить прыжок в пятнадцать футов высотой и почти вдвое больше в длину, но лягушки и жабы прыгают много дальше собственного роста.
Жаба присел, обхватив голову руками — точно человек, смирившийся с поражением и подступающей гибелью. Однако я уловил, как взбугрились его мышцы, как поползли по ним, зачерняя кожу, ленты Тотема. С негромким скрежетом шпага покинула ножны. Да, тот, кем некогда был Паук, не любил бить в спину, но когда Жаба, совершив невероятный прыжок, приземлится на балконе, я ударю его именно так. Промеж лопаток, под третий позвонок. Он должен умереть, а мне не хотелось смотреть в глаза человека, которого я предал.
…прыгнул!
Внезапно, с места, без видимого усилия, оттолкнувшись всеми четырьмя конечностями, точно настоящая жаба.
Грандиозный прыжок!
Выродок-убийца прервал его на середине.
По правде говоря, я и движения-то Малигана не заметил. Просто прежде чем стихло эхо выстрела, Жаба был мертв, а вояка в подштанниках оказался единственным, у кого в поднятой руке дымился пистолет.
Продолжая полет, умирающий слуга Тотема врезался в ограждение лестницы. Толстые пальцы дернулись, еще раз. Долгое мгновение мне казалось, что Жаба сумеет схватиться, но — нет. Пальцы замерли. Выродок действительно не плохо стрелял, надо признать. Жаба, медленно перевернувшись в воздухе, рухнул на пол. История знаменитого разбойника закончилась.
— Ришье!
Лота упала на колени рядом с моим хозяином. Сообразив, что больше прятаться нет смысла, я начал спускаться, держа оружие в вытянутых руках. Кровь Цапли, которой я заранее смочил рукав рубахи, свидетельствовала, что телохранитель графа Тассела тоже принял участие в ночной резне.
— Неужели? — хмыкнул Корт Малиган. — Соизволил? Сдается мне, Ри… э… Генри, ты зря тратишь деньги на этого варвара. Мерзавец проспал все веселье!
— Наверху вы можете найти тело одного из нападавших, — огрызнулся (впрочем, очень сдержанно) я. — И это я начал стрелять, подняв всех на уши.
— Не все так просто. — Пистолет Лоты уставился мне в грудь. — Не все так просто, мой дорогой Дакота. Время давать объяснения.
Говорила не она.
Пистолет баронессы Хантер перекочевал к моему хозяину, лежавшему на полу в одной простыне. И произнес он эти слова ровным чистым голосом, без малейшего намека на заикание.
— Может быть, — бесцветно сказал я. — Трудно сохранить тайну, когда тебя окружает столько людей, в жилах которых течет Древняя кровь.
Лота от удивления даже привстала, а Корт нахмурился. Глаза его недобро сузились.
— …а под прицелом тебя держит Ришье Малиган, тот самый Лисий Хвост, который, если верить молве, убил Анджея, Мертвого Герцога.
Рука, державшая пистолет, вовсе не дрожала. Нисколечко.
Поэтому я с трудом подавил вздох облегчения, когда она опустилась.
— Все объяснения потом! — раздраженно сказали сверху, где недавно стоял я, дожидаясь прыжка Жабы.
На этот раз я не удержался и вздрогнул…
Проклятые Выродки!
…все это время у меня за спиной был чертов книжник с лошадиным лицом! Если бы лорду Феррину… или, иначе, Феру Малигану, только показалось, что я целюсь не в Жабу, а в Ришье, под лопатку мне вошла бы пара футов стали. Спускаясь по лестнице, Выродок, как бы невзначай, продемонстрировал клинок.
— Надо убрать трупы в подвал и затереть кровь, — скомандовал Фер, глядя на мертвеца посреди зала. — Корт, ступай и немедленно выпей вина! Пары бутылок хватит, я надеюсь? Когда нагрянет патруль, скажем, что благородный господин из Ура нажрался и устроил пальбу по картинам, оскорбившим его изысканный вкус. От этих столичных хлыщей ничего иного ждать и не приходится.
— Из Корта актер как из козьей задницы, — морщась, произнес Ришье. С трудом поднялся на ноги. — Тащите вино для меня! Что стоишь, слуга? — Это уже адресовалось мне. — Принеси камзол, он в… хотя постой, сам возьму. А объяснения и в самом деле подождут.
— Тебе тоже предстоит кое-что объяснить, Ришье, — хмыкнул Фер, ткнув пальцем в простыню.
Корт Малиган заржал.

Глава 15 ОБЪЯСНЕНИЯ

Ришье

Молния открыл рот и расхохотался. Я смотрел на дядю, как белеют в темноте его зубы — и чувствовал, что оказался в какой-то гигантской пустой воронке, где нет звуков и света, нет эмоций, а есть только ощущение провала, необратимой ошибки. Дурацкое ощущение. Кое-что объяснить… ха-ха-ха… кое-что… ха-ха-ха…
А главное: кое-кому.
Чертова простыня. Ну что мне стоило накинуть камзол?
Лота стояла как каменная. Лицо странное. Потом она, не говоря ни слова, развернулась и ушла прочь. Я запрокинул голову и посмотрел наверх. Высоко под потолком — огромная стеклянная люстра свечей на триста, не меньше. Такое мутное белое пятно. Если бы она упала — и прямо на меня…, Вот было бы здорово.
— Пошевеливайся, Ришье, — сказал Фер резко. — Ночевать здесь собрался?
Луна похожа на вареный желток. Она летит в темном небе, среди звезд, оставляя мутный светящийся след. Если присмотреться, пятна на луне вдруг складываются в лицо. С плоским носом и глазами-щелями.
Монотонно пиликают цикады. Ветер шелестит в кронах акаций. Кажется, в проклятом саду никого нет. Только я, деревья, кусты, беседка и молочно-белые статуи. И больше ничего нет в целом мире — кроме этого сада. Я открыл глаза. Ах да! И пистолет.
Я поднял оружие, прицелился. Удивительное все-таки дело — твердая рука. Необыкновенно приятное ощущение. Я нажал на спуск. Полотно ночи с оглушительным треском лопнуло. Вспышка! И снова темнота. Только просверки пляшут. Бутылка, стоящая на голове мальчика, разлетелась в сверкающих брызгах. Бедный алебастровый мальчик. Да воссияет в веках лицо твое, осыпанное бутылочными осколками… ээ, звездной пылью. Так, кажется, пишут восточные поэты?
Только разве они пишут про мальчиков?
Запах пороха.
Я поморгал. Дым все никак не рассеивался.
Кажется, нет. Тортар-эребские поэты пишут что-то вроде… Вот девственница, чья красота — отточенный клинок, он рассекает душу в один удар; взгляни, и кровью сердца польешь песок у ног красавицы, глядящейся надменно в небеса, как в зеркало.
В таком духе. И никаких мальчиков. Хотя за всех тортар-эребских поэтов я бы не поручился.
— Именем герцога Наольского! — раздалось у ворот. На конец-то явились. А то я уже замерзаю. В расстегнутой рубахе, с бутылкой вина, я пью, стихи слагаю и пьяным буду до утра… Терпеть не могу плохих стихов.
— Откройте! Именем герцога! — В этих словах звучала привычная, хамоватая, отвыкшая от сомнений властность.
— Уже, уже, — ответил другой голос. Привратник, конечно. — Бегу, господа хорошие мои, бегу…
По углам сада видны два фонаря. Воздух сухой и прозрачный, поэтому свет скорее режет темноту, чем разгоняет. Никакого мягкого рассеяния, как бывает во влажную погоду. Голоса. За решеткой движение, там горят несколько огней — на длинных держателях, свет ложится на шляпы с перьями и на начищенный металл рокантонов. Ночной дозор. Человек восемь? Десять? Не разобрать. Стражи порядка, добро пожаловать.
Где же вы раньше были, когда некие злодеи ворвались в дом беззащитных Хантеров?
Да уж… Беззащитных. Я вспомнил Корта и содрогнулся. Корта, стоящего посреди залы — в камзоле нараспашку, в руке зажата простенькая дуэльная шпага. Скольких Молния уложил сегодня? Страшная боевая машина, этот мой дядя Корт. Хотя у меня, если задуматься, родственники вообще как на подбор: кто не убийца и мерзавец, тот убийца мерзавцев.
Я положил пистолет на колено — ствол еще теплый. Где-то тут было вино… ага, вот.
Веселенькая ночка. Уже одеваясь в комнате Ивы («Милорд… что-то случилось? Вы недовольны, милорд?» Все хорошо, девочка. Я ни о чем не жалею. Просто такое настроение), я задумался: какого хаоса вообще тут происходит? Кто и главное, зачем на нас напал? Слотеры? Сомневаюсь. Слотеры не могли не знать, кто мы есть, а уж забыть про Корта — это надо постараться. Случайные любители поживы? Да уж, случайные. Команда была подобрана здорово — если бы не Молния и другие родственники, меня бы уже похоронили, но то, что мы — Выродки, нападавшие не знали, это уж как пить дать. Поэтому и пошли под нож, как стадо баранов. Сопротивляясь и мемекая, взбрыкивая и упираясь рогом — но пошли. Когда раздались выстрелы, я выскочил в коридор.
Где?! Кто?! зачем?! Ночной бой, вслепую. Оружия никакого под рукой. Это же надо было догадаться, шпагу оставить в комнате на втором этаже — чтобы не мешала. Идиот. Я вспомнил про кухонные ножи. Целый арсенал, самому Тору Бесоборцу впору. Выбежал в кухню, схватил тот, что побольше. Повернулся и — нос к носу столкнулся с одним из налетчиков. Пауза. Хорошая такая пауза, как в хороших пьесах бывает.
Лунный свет падал справа, ложился между нами на стол желтоватыми неровными квадратами. Налетчик оскалился. Крепкий молодчик, битый жизнью, — и ударил он хорошо. Рапира скользнула по лезвию огромного ножа. Батман в сторону и быстрый выпад из низкой позиции. Баланс у мясницкого ножа непривычный, поэтому налетчик сумел увернуться. Наплевать. Мы пошли вдоль стола. Налетчик, видно, засомневался. Ко мне вернулась хорошая такая, яростная уверенность в себе. Между тем стол кончался, кончался и наконец закончился. Мы сошлись. Он ударил. Вместо того чтобы уйти в сторону, я подставил левую ладонь. Руку дернуло. Клинок хрустнул и сломался. Глаза налетчика расширились. Я взмахнул тесаком, целя ему в корпус справа, он успел отбить обломком рапиры. Звяк! Молодец какой. В следующее мгновение я сжал левую ладонь в кулак и ударил. Тупой звук, как по сырому мясу. Налетчик мгновение стоял, словно все ему нипочем. Потом рухнул как подкошенный. Вокруг головы растеклось темное пятно.
Как говаривал один мой знакомец из гильдии Ангелов…
Не пора ли проломить кому-нибудь череп?
…Камзол после краткого раздумья с себя снял. Бросил его на лестничные перила — для правдоподобия. Рубашку расстегнул, с треском надорвал кружева. Слуга притащил штук восемь пистолетов. Пару я тут же разрядил в картины, прости брата, Лота, он засранец, портит тебе дом, чтобы не вызвать подозрений… В голове — звон от выстрелов. Бедные слуги. Чистка, замывание крови, уборка — и все в лихорадке. Еще и над головами пули свистят. Быстрее, быстрее, быстрее! Тела — в подвал, кровь — замыть. И вино. Где, черт возьми, следы моей оргии? Где вино?!
Уже несут? Отлично! Почему одна? Где вы видели оргию с одной бутылкой?! Еще, каналья! Живо!!
И все-таки кто они такие — эти нападавшие?
Уж больно хорошо тот бородавчатый двигался. Обычный человек так не может. Разве что некры наелся, этого запрещенного снадобья. Правда, некра только в Уре в ходу, и только у аристократов — вернее, у тех, кто может себе это позволить… Дорогая штука. Значит, нападавшие из Ура? Гильдия Ангелов? Да нет, головорезы как раз местные. Кроме последнего, прыгучего.
И еще Дакота — что я о нем знаю?
Я повел плечами, шея занемела — словно от долгого напряжения мышц. Объяснения подождут до лучших времен. А сейчас по тексту пьесы пришла пора выпить. Второй акт начинается. Я поболтал бутылкой в воздухе — судя по звуку, еще осталось на четверть примерно. Вино далеко не лучшее, вкус жестковат и сладкое чересчур, но — мне ли привередничать? На театральных подмостках, помнится, воду подкрашенную пил, а хмелел, как от выдержанного сантагского. Сейчас главное — запах.
— Бегу, бегу, — Голос привратника, однако, особой торопливости не выказывал.
— Открывай, кому сказано! — не выдержали за оградой. — Потяни у меня еще! Именем герцога, болван, ясно тебе?!
— Вот граф, милостивец наш, вернется и что он скажет? — спокойно отвечал привратник. — Скажет: «Почему ты, Уорни, открыл ворота ночью и позволил побеспокоить прекрасную госпожу твою?» Так он скажет…
— Он скажет: Уорни, ты умный слуга, ты верно исполнил Приказ герцога, — негромко произнес другой голос. Судя по спокойной, мягкой интонации — говорил главный в патруле. — Вот бумага, дающая мне позволение… Ты умеешь читать, Уорни? Эта бумага дает мне право действовать в интересах герцога Наольского. Делать то, что я считаю нужным. И как считаю нужным. Так ты умеешь читать?
Короткое молчание.
— Умею, — ответил привратник нехотя.
— Прекрасно. Я очень рад, Уорни, — продолжал говорить голос, по-прежнему серьезно и чуть замедленно, словно гипнотизируя. — Тогда открой ворота, умный человек, который умеет читать. Открой, я говорю. Открой, пожалуйста, вот так, хорошо… Благодарю тебя, Уор ни.
Заскрипело на весь сад. Потом что-то стукнуло, и калитка распахнулась. Привратник наконец справился с засовом.
Не очень-то он торопился. Молодец.
Я закрыл глаза и глубоко вдохнул. Ну все, с богом. Поднимаем занавес.
— Играть пьяницу — настоящее испытание для истинного актера! — повысил голос папаша Полидор. — Это наш, с позволения сказать, das grosse geheimnis — великий секрет! Только на первый взгляд кажется: все просто — покачивайся да бормочи, что на ум взбредет, и чем бредовее, тем лучше.
Ничего подобного, мой мальчик! Ничего подобного! Здесь требуется истинный талант!
Я пожал плечами. Словно я спорю. Вообще-то сейчас папаша в сложном положении: у него пропал исполнитель роли Капитана (сломал ногу, вот незадача), а плата с публики уже собрана. Если представление отменяется, деньги придется вернуть. А это папаше Полидору — как ножом по сердцу. Папаша скорее удавится, чем вернет хотя бы фальшивый медяк, поэтому ему срочно нужен Капитан Бижу. Любой. Хоть какой-нибудь. Хотя бы даже такой неумеха, как случайно прибившийся к бродячей труппе дворянин. От меня требуется немногое — выйти на сцену в костюме Капитана и достойно выстоять под градом из тухлых помидоров. То, что я провалюсь, сомнения не вызывает ни у кого.
— Мой мальшик, сеффодня ты будишь играть Капитен! — Папаша изобразил грубый акцент пограничных княжеств. — Это есть великий день! Мессир Анж Бижу, — заговорил он своим обычным хрипловатым тенором, — хвастун, враль, трус и пьяница. Одним словом, он великолепен! А как он воинственен, этот фанфаронистый драный пес! Какие у него крепкие худые икры и длинные неловкие руки. Блистательный неудачник! Акак он трусливо рычит на Флоримона! Мечта! Сказка! А эти черные усы торчком, жесткие, как проволока! А эта длиннющая рапира! О, какая великолепная роль! О такой роли мечтает каж дый актер, мой мальчик.
Я с сомнением оглядел одеяние Капитана. Да уж… прямо все мечтают.
— В первой сцене, — продолжал папаша с воодушевлением, — Бижу входит весь важный, напыщенный, покручивая ус. И вдруг спотыкается, летит кувырком — очень смешно!
Публика животы надорвет, мой мальчик!
Скорее всего. Вообще-то я хотел сыграть нечто более трагическое. Скажем, принца Гелебона, который возвращается из дальних стран и узнает, что король-отец отравлен, трон занял дядя, а матушка принца делит с новым королем постель. И конечно… тот момент, когда появляется призрак отца и говорит: меня отравили. Очень сильно.
Я тогда подумал: самое забавное было бы — сыграть Капитана Бижу как Гелебона. Комического персонажа без постоянной буффонады и корчения рож. Без обычного переигрывания, когда слюна летит на зрителей. Серьезно, с серьезным лицом…
Ведь это — животы надорвать. Взять человека. Он ведет себя как принц Гелебон, а на самом деле он по сути — Бижу, хвастун, трус и дурак. Его манеры не отменяют того, что он Капитан. Идиот с серьезным лицом и трагическим флером. И пьяница, конечно. И чем больше он пьет, тем становится трагичнее — и смешнее…
Да, было бы здорово.
— Дайте свет.
Человек с фонарем приблизился. Я поднял голову, прищурился. Против света силуэты людей казались черными и размытыми.
— Ваше оружие, граф… будьте добры, — сказали мне. А голос-то знакомый.
— Что?
— Ваш пистолет. Дайте его мне. Я пожал плечами.
— Зачем?
— Это лейтенант Кегнит, мессир граф. Мы с вами сегодня встречались… Помните?
Еще бы не помнить. Я моргнул. Попытался сфокусировать взгляд. Лицо говорящего уплывало, потом снова возвращалось.
— А, это вы. П-помощник коменданта…
— Совершенно верно. Так вы позволите взглянуть на ваше оружие?
— Ловите. — Я перехватил пистолет за основание ствола и подбросил. Он взлетел по дуге. Белобрысый солдат шагнул вперед и ловко поймал оружие. Я смотрел, как он взводит курок и направляет оружие в небо. Щелк. Разряжен. Белобрысый молча кивнул и передал пистолет Кегниту. После короткого раздумья тот вернул оружие мне.
— Благодарю вас, граф. Теперь расскажите мне, что здесь произошло. Из соседних домов слышали крики. И выстрелы.
— Крики? — повторил я. — Ах да, крики… Ничего вроде не было. Не знаю. Может, кто и кричал.
— А выстрелы? — Кегнит был само терпение.
— Здесь. Паршивые картины. И портреты эти… Вы были в доме?
— Приходилось.
— Тогда вам не нужно объяснять. Я не сдержался. Глупей не придумаешь, я знаю, но… Терпеть не могу плохие стихи и бездарные картины.
Кегнит наклонился и внимательно посмотрел мне в глаза. Выпрямился. Поверил, нет? Помощник коменданта помолчал.
— Они сопротивлялись? — спросил он наконец.
— Кто?
— Портреты. — Кегнит смотрел с насмешливым сочувствием. — Я вижу, они вам здорово вмазали по челюсти. Синяк просто загляденье…
Я дотронулся до скулы. Хаос, верно! Я и забыл. Чертов прыгун хорошенько меня приложил — когда открываешь рот, будто что-то мешает сделать это как следует. Левая щека опухла.
— Твари! — сказал я. — Не поверите, капитан, просто твари…
— Понятно.
— Женщины, — сказал я. — Исчадия ада. Они вынут тебе сердце… — Я показал скрюченные пальцы, которыми они это сделают… — Не задумываясь. Это в их природе, верно?
Кадык у меня дернулся. Я потянулся за бутылкой.
— Сколько вы выпили, граф? — спросил Кегнит.
Я мотнул головой и едва не потерял равновесие. Хаос, надо осторожнее. Лицо Кегнита норовило уплыть куда-то вбок.
— Ерунда. Сущая ерунда. — Я выпрямился, горлышко бутылки под пальцами было мокрым и теплым. Я отхлебнул. Вино оказалось приторно-сладким. Поперхнулся. Закашлялся. Вино полилось на рубаху.
— Тьфу, зар-раза! — Я попытался вытереть. Бесполезно. По груди расползалось мокрое пятно. — Черт!
Я размахнулся и швырнул бутылку в темноту. Глухо стукнуло, блеснуло, шелест листьев, треск и снова мягкий стук. Не разбилась. Вот так всегда.
— Генри, — сказал Кегнит негромко. — Что вы делаете? В темноте за его спиной засмеялись:
— Его графство набрались хуже сапожника!
— А ну тихо! — прикрикнул Кегнит. В темноте замолчали. — Расскажите мне, Генри.
Я посмотрел на особняк Хантеров. Ни одно окно не горит. В темноте эта громадина кажется призрачным черным кораблем, пришвартованным посреди ночного сада. Окна — раскрытые порты. Затаившийся, опасный зверь. Малиганы в нем еще не самое страшное. Там есть крысы похуже, я знаю. И этот ночной капер принадлежит человеку, который взял на абордаж лучшее, что было в моей жизни. — Генри?
— Мне здесь не нравится, лейтенант, — ответил я честно. — Я бы с удовольствием швырнул факел в открытое окно и посмотрел, как займется пламенем этот чертов дом.
— Даже так? — Кегнит смотрел внимательно.
— Именно так. Я, знаете ли, могу это сделать. Легко. Да наплевать. Вот вы, капитан… — Лейтенант.
— Это неважно. Вот вы, капитан, что бы вы сделали, если бы явились после четырех лет отсутствия и узнали, что женщина, которую вы любите с детства, не дождалась вас и снова выскочила замуж? — Я задрал подбородок. Чертова земля опять куда-то сворачивалась набок. Ничего. Я держусь. Ваша кузина? — Кегнит помолчал. — Понимаю.
— Я… я идиот, капитан, понимаете?
— Пока не очень.
— И я — не очень. — Я огляделся вокруг. — Что я здесь делаю? Что я, хаос побери, вообще здесь делаю?!
— Мне кажется…
— Стреляю по картинам! Вы можете в это поверить? — Меня повело. Теряя равновесие, я ухватился за рукав Кегнита. О хаос. Лейтенант придержал меня и поставил на ноги. Я покачнулся, вскинул голову, посмотрел на Кегнита. Отсалютовал так, как давеча Молния — двумя пальцами. Премного благодарен. Потом сказал: — Мне нужно выпить. Я хочу так напиться, чтоб чертям тошно стало.
— Мне кажется, вы и так уже достаточно выпили, Генри, — мягко возразил Кегнит.
— Я? — Я рассмеялся. — Я?! Ох, капитан, если бы вы знали, до чего это смешно звучит: достаточно выпил. Для чего достаточно? Для того чтобы сделать вот так?
— Граф, вы… — начал Кегнит.
Но было поздно. Я поднял пистолет и швырнул что было силы в сторону дома. Плечо сразу заныло. Пистолет пролетел над акациями и ударился в стену у самой земли. Треск. Все, конец пистолету.
— Вот так! Идиотизм, правда? Что скажете, капитан?! Я достаточно глупо выгляжу?! А вот так?
Я повернулся к дому и заорал, надсаживая горло:
— Знаешь что, дорогая?! ИДИ К ДЬЯВОЛУ!
Дом смотрел на меня черными провалами окон. Ни огня, ничего. Тишина. Черт. Комок подкатил к горлу. Так, тут главное — не переборщить…
— Ну-ну, мессир граф, не стоит. — Кегнит взял меня за локоть. — Вы нарушаете порядок. Люди спят.
— Скажите, лейтенант…
Кегнит остановился, посмотрел на меня.
— Кто такой этот Хантер? — спросил я. — Почему я только о нем и слышу?
Кегнит помедлил. За его спиной алебастровый мальчик таращил незрячие глаза в темноту. Контуры статуи казались размытыми.
— Он… необыкновенный человек, — сказал Кегнит наконец. — И страшный. Не связывайтесь с Хантером, граф. Простите, что сую нос не в свое дело… барон вас сомнет. Вы здесь недавно, верно?
Верно.
Что-то в последнее время мне все дают хорошие советы. Сначала Белое Перо, теперь вот — старший помощник коменданта.
— Если бы вы прожили здесь дольше, то знали бы местные легенды. Нынешний барон Хантер — незаконнорожденный сын старого барона. Мать мальчишки старый барон бил смертным боем. И забил в конце концов. Бастарда тоже не жалел особо… Тот еще был старикан. Тварь отменнейшая!.. Но умирая, надо признать, старик поступил благородно: признал бастарда полноправным сыном и наследником. С чего бы вдруг? — Кегнит пожал плечами. — Страшно стало? Грехи решил замолить? Не знаю. Сынок сперва отказался, потому что отца ненавидел, а потом неожиданно — взял и согласился. И титул принял, и владения. И роль при господине своем. Теперь он у герцога Наольского — левая рука. Которая, как известно, себе на уме… Нынешнего барона Хантера, в отличие от отца, не только боятся, но и уважают. — Лейтенант помолчал. — Не стоит, Генри. Герцог благоволит Хантеру… Сам барон боец отменный. И к тому же вы его гость.
— Я гость моей кузины! — отрезал я. Мир вокруг снова начал уплывать. К горлу подкатило. — До барона вашего мне дела нет. Забирайте его себе, лейтенант, вместе с его чокнутым папашей! О черт…
Я едва успел отойти к кустам, как меня скрутило. В темноте снова засмеялись. Кегнит в этот раз промолчал. Ублюдки. Я изобразил, что меня выворачивает наизнанку. Звуки, по крайней мере, издавал вполне убедительные.
— Как вы?
— Ничего, — сказал я, вытирая рот рукавом. Выпрямилс — Прок… проклятье!
Меня вновь качнуло. Теперь уже по-настоящему. Падая, я вцепился в руку Кегнита.
— Ну и хватка у вас, Генри. — Кегнит потер плечо. — Ох! Следы останутся, наверное. Пальцы у вас как кузнечные клещи… да уж. А по виду не скажешь. Кстати… один вопрос. Он посмотрел мне в глаза:
— Давно вы перестали заикаться, Генри?

Глава 16 И НОВЫЕ ВОПРОСЫ

Генри

На самом деле Кранча звали по-другому. При жизни.
Известно, что колдовская сила, если вовремя не передать ее преемнику, держит человека на этом свете, словно якорь. Обладатель силы зависает на тонкой границе жизни и смерти-а это больно. Колдун терпит чудовищные муки. Он не может умереть, хотя практически уже мертв. Этим я и воспользовался, оставив себе на память голову Кранча. Высушил по обрядам варваров и поместил в стеклянную колбу.
Правда, перед этим его пришлось убить.
Год и три месяца гейворийского плена в обмен на мертвого колдуна — ну что ж, я неплохо плачу по счетам. Варварам не на что жаловаться…
Сморщенные губы нехотя разомкнулись — в моей голове зазвучал голос. Он сказал: 
— Тхупе. 
Я подумал, что ослышался. 
— В-выпить чт-то? 
— Аре сэдих, ихеки. «Эликсир, тупица». 
Да и мне, впрочем, тоже. Прежде чем ответить Кегниту, я помолчал. Иногда лучший способ солгать — это сказать правду. Что-то вроде: а на вкус это пойло — полное дерьмо…
Но ведь действительно помогло?
Заказать, что ли, плащ с вышивкой: «Излечен знахарскими средствами»?
— Меня подлечили, лейтенант, — сказал я. — Та еще отрава, до сих пор подташнивает. Где мое вино…ах да! Я вспомнил. — Я же его выкинул…
Кегнит остро взглянул на меня. Что интересно, сегодня он совершенно не напоминает толстую ленивую белку. Собранный, жесткий. Ну, кто бы сомневался.
— Сами дойдете до дома, Генри?
— Хотите составить мне компанию? Отлично! У меня как раз найдется пара бутылок…
Кегнит вдруг улыбнулся. Настороженность исчезла, словно ее и не было.
— В другой раз, мессир граф. — Он приложил пальцы к шляпе в ироничном салюте. — В другой раз. Надо идти, служба… сами понимаете. Простите за вторжение. И потише здесь, хорошо?
Поход героев, так это теперь называют. Словно в насмешку. Речная галера, полсотни солдат, семь знаменитых рыцарей и один никому не известный молодой аристократ, затесавшийся в эту компанию хитростью. Ришье Лисий Хвост. Восьмой рыцарь.
Пятая нога — неожиданно ставшая известней, чем собака в целом.
После того как Кегнит с дозором ушли, я еще долго сидел в саду. Тихо. Спокойно. Цикады эти певучие. Небо такое, словно плеснули звездами, как из ведра. Потом вернулся в дом, приказал слуге принести огня и горячего вина. Сел в гостиной со свечами и стал пить вино, глядя, как оконные стекла становятся сначала густо-синими, потом светлеют, светлеют, пока не приобретают едва заметный розовый оттенок, за которым — влажная зелень. Утро, часы в гостиной отбили четыре. Скоро рассвет.
Веки песком присыпаны. Дремотная тяжесть в теле, но сна — ни в одном глазу. Несколько раз за ночь спускался Корт, проверял караулы. То есть убеждался, что я не сплю (из парадной доносилось негромкое похрапывание слуг; не все волонтеры Молнии оказались столь же исполнительны), предлагал сменить (я качал головой: не надо) и уходил наверх — досыпать. Вот у него проблем со сном не было. В любое время, в любом месте.
Настоящий солдат.
Как и те, что отправились в Поход героев.
С тех пор я чувствую себя мошенником, присвоившим чужую славу. Они — умные, храбрые, везучие и опытные, настоящие воины — погибли. А я, «мерзкий аристократ», — выжил. Стал знаменитостью. И мне частенько кажется, что меня сейчас разоблачат. Какой-нибудь мальчишка ткнет на улице в меня пальцем и закричит: «А герой-то ненастоящий!»
Такая вот странная слава.
Иди, Ришье. Иди и сделай, что сможешь. 
Я пошел и сделал. Ты доволен, Вальдар?! Я чуть было не надорвался, убивая этого вашего Мертвого Герцога.
Трудно становиься героем, когда привык быть Выродком.
Потом пришла Ива и стала гладить меня по голове. Запускала пальцы в волосы и прижимала мою голову к своему животу. Тепло и спокойно.
— Бедненький, — шептала Ива при этом. — Бедненький…
— Кто?
Я открыл глаза, посмотрел на нее снизу вверх. Задремал, оказывается. Уже совсем светло, ее белая ночная рубашка кажется почти прозрачной. Я протянул руки и обнял Иву за бедра. Приятно.
— Не помешаю? — сказали сзади. Женский голос. Глубокий, чуть хрипловатый, словно после бурной ночи.
Ива вздрогнула. Попыталась отстраниться — я удержал.
Потом медленно-медленно отпустил Иву и посмотрел на сестру…
Начинается.
Лота была в зеленом платье. Бледная, измученная, с темными кругами под глазами — и от этого еще более красивая. За ночь она приняла какое-то решение. Это сразу чувствовалось. Во рту у меня пересохло. Дурацкий, мерзкий привкус. Называется: отсутствие выбора. Зная характер сестры, я не сомневался, что решение будет категоричным, резким и «навсегда-навсегда», как Лота любит.
— Нет, — ответил я, — не помешала. — Молчание. — Что-то я проголодался… Ива, ты не принесешь мне что-нибудь перекусить?
Ива присела: «да, милорд» и так, не поднимая глаз, проскользнула мимо Лоты. Мы остались наедине.
— Присядешь?
Она покачала головой. Затем прошла мимо меня к камину, шурша платьем. Шорох ткани. Остановилась там, спиной ко мне. Я смотрел на ее затылок, открытую шею; белизна кожи подчеркнута цветом и блестящей фактурой ткани.
Мне вдруг вспомнилось, что зеленый считается цветом измены и предательства.
И еще — ненависти.
Я положил ладони на столешницу, подождал. Молчание затянулось. Я прочистил горло.
— Ты пришла говорить? Ну так говори, я слушаю. — Голос от недосыпа звучал низко, с клекотом. — Лота!
— Завтра мы выезжаем из Наола, — сказала Лота, не глядя на меня. — Вернее, уже сегодня до полудня. На сборы у тебя два часа.
Я сжал зубы. Ничего себе! За меня что, уже все решили? 1 — Какого черта? — спросил я прямо. Лота повернулась, посмотрела на меня в упор:
— Знаешь, когда ты заикался, это было… почти мило. По крайней мере ты был не таким грубым. Так ты едешь?
— Я еще не согласился.
— А я этого и не прошу, — парировала Лота холодно. — Хочешь, оставайся с нами. Не хочешь — доброго пути. Выбор за тобой, Ришье. Слотеры заждались уже, наверное, — добавила Лота через паузу.
— Что? — Я вскинул голову.
— Слотеры. Заждались, — повторила она раздельно. — Они знают, что ты убил Бренна. Теперь понятно?
Еще бы не понять. Бренн Слотер — красавец, блестящий аристократ, умница, любимец женщин, надежда Слотеров и прочее, прочее, прочее. Как за такого не мстить? Я бы тоже мстил, будь Бренн моим родственником. Слотеры устроят мне персональный ад, если я попадусь им в руки. Джайракс, Демон-хранитель Слотеров, об этом позаботится.
Значит, так мы теперь договариваемся, сестрица?! А я помчался по первому зову как мальчишка. Идиот.
— Забавно, — сказал я, — О-очень забавно. Что происхо дит, Лота? Ты загоняешь меня в угол? Красота какая. Проклятье, так и знал, что не нужно было приезжать. Спасибо, Лота, я очень рад за тебя и Слотеров. Кстати… кто тебе сказал про Бренна? Лота помедлила.
— Мокрая Рука.
Я поднял брови. Это уже становится интересным.
— И ты поверила Элжерону? Пауза.
— Да.
— Понятно. — Я дернул щекой. — И ты думаешь, что, узнав об этом, я горько зарыдаю и сделаю все, что Элжерон захочет?!
— Он обещает тебе защиту клана. Маран подтвердил, что так и будет.
— Забавно. Он сам меня сдал и предлагает мне…
— Отправляйся с нами, Ришье, — сказала Лота, — У тебя нет выбора… Прости, братец, но это правда. Не надо было его убивать.
— Он тебе нравился? Этот Бренн Слотер, которого любили все?
В ее голубых глазах появился стальной блеск. Какой-то очень знакомый блеск — словно внутри нее сидит металлический голем, непрошибаемый, бесчувственный. Механическая игрушка с одной взведенной до отказа пружиной.
— Это неважно, — ответила Лота. — Ты согласен? — Да.
И словно рухнуло что-то. Словно я подписал сам себе смертный приговор, В комнате стало ощутимо темнее. Я опять почувствовал этот запах: гнилая вода и старая солома. И не выбраться. Хоть вой.
— Знаешь, сестрица, — сказал я, — в такие моменты ты напоминаешь мне нашего отца. Просто вылитый отец.
— Правда? — Лота приятно удивилась. — Какой он был?
— Настоящий засранец. Я ненавидел этого ублюдка.
Моего отца звали Шейлок Трубадур. Конечно, я его ненавидел. Лоте повезло видеть отца только урывками, когда он бывал в Логове или приезжал к маме в Лютецию. Невысокий, темноволосый человек с властными манерами и жестким взглядом. Отец умел производить впечатление на женщин — Лота до сих пор от него без ума. А мне довелось целое лето провести с ним, когда отец вознамерился внести коррективы в мое воспитание.
Когда Лота ушла, я налил себе вина и выпил залпом. Напиться, что ли? А почему бы нет? Когда я наливал третий бокал, в комнату кто-то вошел. Я поднял голову. А, Кларисса! Кивнул ей, улыбнулся: мол, сама видишь. Скучаю.
Тетушка остановилась возле стола.
— Что это у тебя?
— Мм? — Потом я увидел: повязка на ладони совсем размоталась и сползла на пальцы. Черт. Да наплевать.
— Дай посмотреть, — сказала Кларисса. В центре левой ладони — аккуратное треугольное отверстие. Сквозное. Я поднял руку и посмотрел на тетю через дырку. Да, забавно. Моргнул. Кларисса изменилась в лице.
— Проклятье, Ришье, что это?!
— Глина, — ответил я нехотя.
— Ч-что?
— Обычная гончарная глина, — Я провел пальцем по ладони. — Обожженная. Видишь? Глиняная пыль. У меня вся кисть такая. Но здорово сделано, верно? Рука-голем. — Я сжал и разжал пальцы. — А как слушается — загляденье. И невероятно сильная.
Кларисса выглядела потрясенной. Хорошо.
— Можно? — спросила тетя непривычно робко. Я усмехнулся, вытянул руку.
— Конечно. Кларисса замялась. Давненько я не видел ее смущенной.
— Мне… Ришье, мне страшно.
В первый момент я даже не понял, о чем она говорит.
— Кларисса, не смеши меня. Ты всю жизнь прожила бок о бок с големами, тебе ли их бояться?
— Кто бы говорил, — уколола она меня.
— Я знаю… Боюсь. Ну и что? У меня свои причины. Спасибо, папа. Твоя великолепная идея насчет «встречи с собственными страхами» оправдывает себя на все сто — до сих пор. Армия из анимированных трупов мальчишек моего возраста, это было сильно. Я под впечатлением. Но еще больше мне понравился «одичалый» голем, которого папаша натравил на меня, и который гонялся за мной по всему замку. Это было… чудесно. С того прекрасного лета я многое повидал, но по сию пору вздрагиваю, встретившись с големом. Неважно, из чего он сделан и как качественно зачарован. Я-то знаю, что эта тварь собой представляет.
Папаша думал, что настоящая опасность заставит мой Талант проявиться. Дохлый номер.
Кларисса взяла меня за запястье, коснулась ранки. Отдернула руку.
— Она… как живая почти. Кажется, что мягкая и теплая.
— Да, на ощупь не отличишь. Отличная штука. — Я скривился, допил вино. Поставил пустой бокал на стол.
— Гэвин сделал?
— Точно. Гэвин постарался.
Кларисса посмотрела на меня с каким-то особенным интересом.
— Значит, эти истории — правда? Ты действительно участвовал в том походе? Восьмой рыцарь, Лисий Хвост, человек с железной рукой. И плен, значит, тоже? Вот эта штука… — Кларисса нежно погладила меня по глиняной руке. — Она болит? Бедный мой племянник.
Я помолчал. Потом сказал:
— Знаешь, а ведь Фер прав, Кларисса. Все мои друзья мертвы. Я же всего-навсего лишился левой кисти. — Я снова сжал пальцы в кулак, разжал. — Невеликая плата за всемирную славу, верно?
Через два часа мы не выехали — кто бы сомневался. Но уже были близки к этому.
— Все очень просто, — пояснил Фер. — Чуть ли не механически. Лота в нашем отряде воля, я — мозги, Молния… Фер усмехнулся. — Молния, понятно, мышцы и печень, Кларисса — чувство направления. Надеюсь, ты помнишь какой у нее Талант, Ришье? Вот именно.
Конечно, как я сразу не догадался. Талант Клариссы отыскивать спрятанное, причем что интересно: только намеренно спрятанное. Обронив кольцо, бедная Кларисса могла неделями его искать. Но стоило Френсису для смеха увести брошку Клариссы (кузен Френсис вообще испытывает страсть к мелким блестящим вещицам), как Кларисса мгновенно находила украденное. Отлично.
— Значит, теперь мы можем в любой момент узнать, где находится Дикий Талант?
— Нет, — сказали за моей спиной.
Я повернулся. В дверях стоял Молния в коричневой солдатской куртке, испачканной травяным соком. За плечом Корта виднелась чья-то опухшая разбитая физиономия. Я сразу не понял, кто это. Локти человека были стянуты за спиной, лицо в крови…
— Корт? Что случилось? — Лота поднялась с места.
— Как я жалею, что с нами сейчас нет Элжерона, — сказал Молния. — Уж он бы вывернул этого сукина сына наизнанку. Ничего. — Корт усмехнулся так, что у меня по спине пробежал озноб. — Старые добрые способы пытки еще никого не подводили. Когда я нарежу из его шкуры ремней, он заговорит. Это всегда помогает, проверено… Посади его, Уорни!
— Дакота? — Я шагнул вперед.
— Милорд, — насмешливо кивнул связанный варвар.
В следующее мгновение Уорни, привратник, с силой втолкнул Дакоту внутрь. Мой телохранитель пробежал несколько шагов и упал на колени. Привратник поднял его за шиворот — Дакота захрипел. Уорни, не обращая внимания на эти звуки, швырнул варвара в угол, как мешок с углем. Дакота врезался в стену и сполз вниз. Да что тут происходит?! Варвар с трудом выпрямил спину, сел, сплюнул кровью. Усмехнулся. Левый глаз у него заплыл совершенно.
Я не выдержал:
— Какого черта, Молния?!
Корт посмотрел на меня с прищуром.
— Рад, Ришье, что тебе надоело разыгрывать контуженого — Взрослеешь?
Я дернул щекой. Семейка, хаос побери.
— Расту потихоньку, Молния. Спасибо, что спросил. Так в чем…
— Корт, а где Кларисса? — перебила меня Лота. — Я, кажется, просила прийти всех?
Корт скорчил гримасу. — Пропала.
— Ты шутишь? — Лота села.
Все, на сегодня с сестрицы достаточно.
— Какие уж тут шутки… — Корт прошел в комнату и опустился на стул.-…Ух, устал!.. К чертям собачьим. Нету Клариссы. Пропала, я же говорю. И не только Кларисса, — Молния покрутил головой, точно у него шея занемела. — Одного из этих — коренастого такого, тоже нет… Эх, надо ж мне было дурака свалять! В следующий раз отрежу ублюдку голову, обещаю. Посмотрим тогда, как он побегает.
— Корт!
— Хорошо, хорошо. В комнате Клариссы разгром, окно открыто. Я там полазил, посмотрел, что к чему. Кровь в комнате и под окном. Нет, кровь не Клариссы… След тянется снизу, из подвала. Толстый ублюдок притворился мертвым, потом, когда мы успокоились, забрался в комнату, оглушил Клариссу и выпрыгнул с ней в окно. А ведь я всадил в него хорошую пулю!.. Ты представь только. Раненый, с грузом, второй этаж — и ни звука мы не услышали! Ни звука! — Корт в сердцах хлопнул по столу. — Если кто скажет, что это был обычный человек, я рассмеюсь ему в лицо.
— Так, — сказал я. — Это уже становится занятным.
Не успели отправиться в путь, как уже начались неприятности. Интересно. Когда-то я ввязался в Поход героев, а сейчас, видимо, будет Поход неудачников.
— Целью нападавших была Кларисса, — подвел итог Феррин. Очки равнодушно блеснули. — Магический компас. Ну, конечно…
— Красавчик! — Лота вскочила. Я не сразу понял, что она имеет в виду. Потом сообразил. Хорошая мысль. Считается, что вампиры, попробовав кровь человека, могут идти вслед лигу за лигой, как бы несчастный ни петлял.
— Скоро полдень, — напомнил Корт. — Днем от Половинчика никакого толку. Или предлагаете подождать до заката? Клариссу успеют увезти черт знает куда. Или убьют, это вернее.
Феррин пожал плечами:
— Очень сомневаюсь, Молния. Им нужна Кларисса, нужен компас. Они тоже ищут Дикий Талант. Помните, что я говорил вам про «звериные времена»? Кажется, у нас появились конкуренты.
— Помолчи, Фер, — попросила Лота. — Сейчас нужно решить, что делать дальше. Какие предложения? Корт? Ришье?
Я открыл рот…
— Жаба, — прозвучал в тишине сипловатый голос. Недоуменное молчание. Мы повернулись. Дакота, про которого все успели забыть, повел связанными плечами. На опухшем к чертовой матери лице — удивительное спокойствие. Особенно для человека, которому известно достаточно тайн, чтобы его похоронили дважды и трижды.
— Что ты сказал, повтори? — Корт шагнул к варвару, занес кулак…
Дакота посмотрел на Молнию снизу вверх, хмыкнул.
— Похитителя зовут Кхандир Калешти, Жаба, — сказал он. — Известный разбойник. Если вы меня попросите, вполне возможно, я вспомню, где его искать…
Варвар прислонился затылком к стене, растянул губы в ухмылке. Оглядел нас. Окровавленный, но веселый.
— Конечно, если вы меня очень вежливо  попросите.

Глава 17 АМБАР МЕРТВЯКОВ

Кастор

Рука в перчатке из серой кожи отпустила мохнатую еловую лапу. Несмотря на тяжесть, та разогнулась быстро и мягко — словно полная женщина всплеснула кистью. Приютившаяся в низине деревня вновь скрылась из виду.
Мужчина в грязном кожаном нагруднике (поверх грязного же синего камзола) поскреб подбородок и повернулся к своей спутнице, сидевшей на земле и имевшей вид ничуть не более чистый. Ее длинные, некогда светлые локоны спутались в один сплошной колтун; из волос торчали сухие сосновые иголки, коих казалось больше, чем шпилек в прическе самой завзятой модницы. Темное платье хранило на себе следы долгого трудного путешествия. Батистовые кружева с рукавов были беспощадно содраны; они пошли на импровизированную повязку, которой мужчина завязал обильно кровоточившую колотую рану в левом плече. Само платье изрядно обтрепалось о кусты и ветки, местами через дыры виднелась бледная кожа. На щеке девушки темнел багровый след ожога — размером с серебряный талер. Когда ожог сойдет, его сменит рубец, свести который без помощи целителя, знатока косметических заклинаний, уже не удастся. Правда, безучастный, подавленный вид девушки говорил о том, что проблема с внешностью ей сейчас глубоко безразлична. Равно как и прочие проблемы, включая голод, холод и страх смерти.
Обоим путникам здорово досталось, но, тем не менее, они были сейчас в лучшем состоянии, нежели товарищи человека в кожаном нагруднике и темно-синем камзоле.
«Потому что мы все еще живы!»
С такой мыслью Кастор ди Тулл, а это был он, бывший старший экзекутор ордена Очищающего Пламени, шагнул к девушке и рывком поднял ее на ноги.
— Там деревня, — сказал он (впрочем, больше для себя, чем для спутницы). — Опасно, но придется попробовать. Без еды и проводника мы далеко не уйдем.
Не дожидаясь ответа, рыцарь начал спуск, потянул девушку за собой. С трудом переступая распухшими ногами, она последовала за ним безмолвной тенью.
С момента бегства из Башни Кастор несколько раз ловил себя на том, что никогда и ни с одной женщиной не обращался столь бесцеремонно и грубо. Да, ситуация была отчаянной; да, в их положении не приходилось миндальничать, да, враги шли за ними по пятам. Но любую другую он хотя бы попытался оберегать, щадить; на худой конец, ободрять время от времени! Как бы то ни было, он — рыцарь. Вот только девушка (Яна, хмуро напомнил себе ди Тулл) не вызывала у него, как у мужчины, никаких чувств. Даже плотского желания, несмотря на свою молодость и красоту. Апатичная, бесчувственная, вяло-покорная, вечно (по крайней мере, ту часть вечности, что они провели вместе) погруженная в себя, она казалась рыцарю сомнамбулой. Созданием из другого мира, не способным осязать и понимать мир этот.
Но главное заключалось в другом.
Много хороших людей сложили головы, чтобы она могла вот так безвольно брести, не раскрывая рта и реагируя лишь на приказы и тычки!
…слишком много.
Перед внутренним взором Кастора вереницей прошли лица бойцов его дружины, погибших в том бою. Экзекуторы отбили Яну у сектантов и сами угодили в засаду. На тот момент Башня еще стояла неприступной, внушая страх живым (и неживым) врагам…
Молодой нетерпеливый брат Саймон.
Огромный добродушный Томас, прозванный Бомбардой.
Раньше времени поседевший и страшный из-за бесчисленных шрамов Ворон, чьего настоящего имени никто не знал.
При мысли о Вороне Кастор невольно сжал зубы — для боевого мага дружины знакомство с белокурой Яной началось много раньше. Сколько там прошло? Двенадцать? Тринадцать лет? Давняя, жуткая история… Тогда это знакомство было оплачено кровью не то пяти, не то шести рыцарей ордена. Их растерзали неведомые твари, пришедшие за ней из ночи.
Уже тогда пятилетняя белокурая девочка с небесными глазами была не просто ребенком. И сейчас девушка Яна не просто девушка Яна.
«Трофей», вот кто она!
Ценный приз в большой игре, ставки которой лежат за Пределами воображения Кастора. Приз настолько ценный, что ради него могучие игроки снесли, как игрушку из песка, даже неприступную, защищенную Нееловским пактом Башню. Уже одно это полностью меняет расстановку сил — политических, военных, мистических, церковных — во всем Мире. Если бы у Кастора было настроение иронизировать, он, пожалуй, мог бы позволить себе усталый смешок. Подумать только: судьба целого мира плетется следом не ведая куда, по сути — в пустоту, покорно подчиняясь его грубым нетерпеливым рывкам!
Иронизировать настроения не было. Вместо этого, желая сбросить груз мыслей, ди Тулл дернул руку девушки сильнее, чем требовалось, и тут же поплатился за это. Боль мигом напомнила ему о ране, полученной во время невероятного побега из захваченной Башни. Несмотря на то, что кровь давно остановилась, рана донимала его постоянно. К тому же Кастора пугал усиливающийся с каждым часом жар. Только бы не случилось заражения крови! После всего, что им пришлось вынести, смерть от грязи на клинке эребской сабли казалась ди Туллу особенно глупой.
Если честно, он и сам не понял, каким чудом им удалось выбраться. Пять братьев-экзекуторов, вместе с Кастором оберегавших «трофей», пали от вражеских сабель и пуль.
Оторванные ноги последнего, шестого, пустота выплюнула прямо на рыцаря, когда нарушенный контрзаклинанием тортар-эребского колдуна портал дал сбой и схлопнулся, вышвырнув их далеко от места назначения. Если бы они с Яной шагнули в светящийся проем магических врат мигом позже, ошметки их тел пролились бы кровавым дождем на окрестные деревья…
Вспоминая об этом, рыцарь невольно лукавил — даже перед самим собой. Вот уже который раз Кастор старательно гнал от себя одну и ту же мысль. Она пугала его до ледяного озноба. Но кому-кому, а себе он должен был признаться: «Экзекутор, чьи ноги упали ему прямо на грудь, вошел в портал первым».
Умереть, превратиться в кровавый фарш должны были они с Яной. И никто не сможет объяснить, почему вопреки всему они еще живы, а тот рыцарь, что шагнул раньше, — нет.
Три дня беглецы плутали по лесу.
Ориентируясь по звездам, ди Тулл мог достаточно уверенно определить, куда их занесло. Густые темные леса, холмистая местность и горы, чьи белоснежные очертания угадывались далеко на востоке… Похоже, портал вышвырнул их на северо-западе Фронтира, равно далеко и от Лютеции, и от Ура. Иными словами, от городов, где есть представительства ордена (если только их не разгромили одновременно с нападением на Башню — еще одна мысль, которую гнал от себя Кастор).
Дело осложнялось тем, что где-то в этих краях находились владения Мятежного князя Иеронима фон Талька, известного также как Бесноватый барон. Неизвестно, насколько глубоко он увяз в игре, но ди Тулл прекрасно помнил, что именно люди фон Талька пытались захватить «трофей» на переправе.
Думать о том, что охота закончилась после исчезновения «трофея» из Башни, не приходилось. Другое дело, участвует ли в ней сейчас фон Тальк? Или его роль была мелкой и разовой? Нужен ли ничтожный Мятежный князь игроку, способному свалить Башню?!
Вдобавок ко всем бедам неподалеку наметилась крупная заварушка. До войны Ура, Блистательного и Проклятого, с Лютецией — Республикой четырех, осталось всего ничего. А это значит, посты на дорогах усилены. Требования к дорожным бумагам — ужесточены. Награды за донос на подозрительных лиц — утроены, а бдительность соглядатаев и доносчиков соответственно — удесятерена.
Как миновать эти препятствия? В любой момент их могут схватить как шпионов и повесить в соответствии с волчьими законами военного времени. А открывать каждому встречному, что ты — наделенный правом беспрепятственного и беспошлинного проезда рыцарь-экзекутор, после того, что случилось в Башне… все равно, что отмывать кровь с рук в море, кишащем акулами!
Последние надежды ди Тулл связывал с именем Тасканьо Рыддика (бываютже имена!), графа Нирского, своего давнего приятеля. Как многие Мятежные князья, Рыддик в своей прошлой, дографской, жизни был авантюристом, отчаянным искателем приключений и совершеннейшим негодяем.
Когда-то давно… десять? пятнадцать лет назад?… судьба свела вместе двух молодых людей, окончательно загубивших свои юные бессмертные души. Прожженного дуэлянта и посредственного поэта по имени Тасканьо, который бежал из родного города после неудачного (то есть на самом деле удачного — оттого и бежал!) поединка с сыном королевского прокурора. И молодого пнедорийского корсара с аннулированным патентом по имени Кастор. Последний, в свою очередь, спасался от обещанной судом свадьбы — с Пеньковой Невестой.
Встретившись, три года они держались вместе, сражаясь под началом то одного, то другого капитана наемников; подряжались выполнять грязную работу, требовавшую умения пускать в ход шпагу и хранить затем гробовое молчание. Было много всего: штопали друг другу раны, хлебали из общей миски и ночевали под одной лошадиной попоной, кишащей блохами. А потом настало время каждому идти своей дорогой. Едва не умерев после укуса гуля, Кастор вступил в орден Очищающего Пламени, а Рыддик ухитрился сделать неплохую карьеру адвоката в Уре, Блистательном и Проклятом. Но горячая южная кровь не знала покоя — всего-то пара ударов шпагой в подворотне, и вот уже гроза Палат правосудия бежит во Фронтир, заметая за собой следы. На его долю выпало еще немало приключений, но все изменила очередная пара ударов шпаги, на этот раз в алькове графини Нирской. На счастье Тасканьо, нагота никогда не мешала ему блестяще фехтовать, напротив, весьма помогала, смущая соперников демонстрацией, хм… скажем так, могучей телесной мощи. Старый граф Нирский скоропостижно скончался, а союз с молодой вдовой позволил беспокойному сыну Сантагских островов наконец угомониться, обрести титул и респектабельность.
И то и другое, впрочем, Кастор находил крайне сомнительным, но выбирать не приходилось: если кто и поможет доставить «трофей» в безопасное место (должно же такое существовать?), то только граф Нирский, он же Тасканьо-потаскун.
Если только удастся до него добраться…
Стоит отметить, что в неожиданном возвышении Рыддика не было ничего удивительного. Нравы Фронтира всегда отличались простотой: сегодняшнего князя от вчерашнего бродяги иногда отличало только наличие золотой (а у многих — и вовсе поддельной) цепи на шее. Да и чего ждать от вольных земель, чье население стоило бы скорее назвать сбродом, чем народом? Сборная солянка из не самых лучших, зато самых воинственных и свободолюбивых представителей всех народов цивилизованного мира.
Нецивилизованного, впрочем, тоже.
Государство-ярмарка, состоящее из полусотни крохотных княжеств, регулярно менявших названия, границы и, естественно, Мятежных князей…
Деревенька оказалась не то чтобы очень большой, но и не маленькой, а кроме того — аккуратной и не бедной. Дома выглядели крепкими и добротными, солома на крышах — свежей. На улицах перегавкивались собаки — не самые тощие из тех, что видел ди Тулл; копались в пыли куры, возились дети. Взрослых рыцарь не заметил, однако, это ничего не значило: за околицей начиналось поле овса, скорее всего, большинство деревенских сейчас там. По правую руку от деревни ди Тулл обнаружил черную полосу небольшой просеки — местные рубили лес и выжигали пни, расширяя пашню.
Это плохо. Раз так, значит, в деревне достаточно крепких мужчин. Конечно, один рыцарь без труда разгонит полсотни крестьян (а уж тем более — рыцарь-экзекутор!), но все равно — плохо. С раной в плече он не чувствовал в себе достаточно сил для хорошей драки.
На краю деревни громоздилось огромное и высокое — в три человеческих роста — бревенчатое строение без окон. Общинный амбар, понял Кастор. Должно быть, хозяйство у местных жителей крепкое, раз такой дворец для своего добра отгрохали. На голой, еще не покрытой соломой крыше экзекутор, к своему удивлению, обнаружил несколько человеческих фигур. Они деловито копошились и время от времени то одна, то другая опускались на колени, приникая лицом к кровле. Рука одной из фигур показалась рыцарю неестественно длинной — прищурившись, ди Тулл разглядел в ней оружие. Подойдя ближе, он понял, что человек держит в руке меркан — охотничий самострел. Время от времени, прицелившись, человек пускал стрелу прямо себе под ноги. Точнее, внутрь амбара через отверстие, проделанное в крыше. Остальные подавали стрелку новые снаряды и, по очереди заглянув в амбар, чтобы увидеть результат, бурно радовались удачным выстрелам.
От нехорошего предчувствия у ди Тулла засосало под ложечкой, однако отступать было поздно — их заметили. Человек с арбалетом выпрямился во весь рост и замахал оружием, привлекая внимание кого-то, скрытого от взгляда рыцаря. Затем он взвел тетиву меркана, опустил стрелу в желоб, но не выстрелил, а присел на крыше, положив заряженное оружие рядом. Остальные смотрели на Кастора во все глаза.
Неприятное предчувствие рыцаря усилилось, но он не подал виду.
Когда они с Яной подошли ближе, появились встречающие — рослый крепкий старик (в густой бороде тонули нос и губы), а также несколько женщин, следовавшие за ним на некотором расстоянии. Старик тотчас признал в ди Тулле дворянина и поклонился. Справедливости ради следует сказать, что не слишком угодливо и не очень низко, если сравнивать этот поклон с иными. Во Фронтире считалось вполне нормальным, если человек самого простого звания держит себя с достоинством.
— Мое имя виконт Кристоф де Боа, — объявил ди Тулл. — Доброго здравия, люди!
Женщины поспешно начали кланяться.
— Нас с леди… — Он чуть запнулся, подбирая имя, которое звучало бы созвучно с именем «трофея», иначе эта сомнамбула в жизни на него не откликнется.-…Ивен… постигло несчастье! На наш экипаж напали разбойники. Я отбивался изо всех сил, но был ранен. Пришлось бежать, оставив экипаж на разграбление мерзавцам. Мы несколько дней проблуждали по лесу и очень проголодались. И теперь нам нужны ночлег, горячая еда и проводник. Вознаграждение, будьте спокойны, окажется щедрым!
— Вот как, сталбыть. Разбойники у нас объявились? Ишь, какая засада! — покачал головой старик. — Я, вашмилость, Ханс Ведлиг. Староста здешний. Вы уж не тревожьтесь, мы вас обиходим, чем сами богаты… А о беде вашей недалее как завтра узнает наш господин князь. Уж он спуску лесным молодцам не дает.
Князь? Хорошо, что не барон!
Хотя с другой стороны, князь, точнее, Мятежный князь — второй и главный титул каждого сеньора во Фронтире. На языке немедленно зачесался вопрос: «Как зовут князя?» — но ди Тулл сдержался. Как можно путешествовать по землям местного владыки и не знать его имени?
— Прошу, сталбыть, со мной, вашмилость. У меня, значит, и банька есть, чтобы с дороги грязь… того, умыть… и еда какая-никакая найдется. А вы что столпились, курицы? — Эти слова староста уже адресовал женщинам. — А ну, кыш!
Старый Ханс даже замахал руками, словно в самом деле разгонял кур. Кастор тем временем (с показной заботой поддерживая едва передвигающую ноги Яну) незаметно огляделся, пытаясь понять, где местные мужчины. Но заметил только одного — мрачного бородача, тот сидел на крыльце и камнем правил косу. У его ног лежала куча инструмента, ждущего заточки. Почувствовав взгляд, бородач встал и с достоинством поклонился, после чего вернулся к своему занятию, потихоньку наблюдая за рыцарем из-под густых нависших бровей.
Подойдя к амбару, ди Тулл почувствовал — что-то не то.
Предчувствие беды молоточками заколотило в висках, он насторожился и даже незаметно передвинул меч так, чтобы проще было выхватить. Сделав еще несколько шагов, рыцарь понял, в чем причина его тревоги: на всю деревню несло мертвечиной! Этот тошнотворный сладковатый дух, выворачивающий нутро, эту вонь разлагающейся плоти он не спутал бы ни с каким другим запахом.
Ловушка.
Рука ди Тулла дернулась к пистолету. У старосты округлились глаза. Шарахнувшись в сторону, Ханс Ведлиг выставил перед собой руки и торопливо заговорил, позабыв даже про свои «сталбыть» и «значит»:
— Вашмилость! вашмилость! Не стреляйте! Мы не лихие люди, что путников заманивают и режут! И чумы в деревне нету! Не то вы подумали! Не со злого умысла воняет мертвяками-то! Этот у нас случился… канхуз!
— Что еще за конфуз? — мрачным, не предвещающим ничего хорошего тоном произнес ди Тулл, не убирая руки от оружия.
— Амбар все! — чуть не плача признался Ханс- Амбар воняет, чтоб его! У-у, злыднев притон!
Экзекутор терпеливо ждал, когда старик продолжит. Увидев стрелка на крыше, рыцарь и сам сообразил, что с амбаром дело нечисто.
— А и как ему не вонять-то, — пояснял староста, — ежели он забит мертвяками чуть не доверху.
— Трупами? — поднял бровь ди Тулл.
— Не! Трупы они, сталбыть, в земле лежат и гниют себе по-тихому. А тут — мертвяки. Хучи, значит! Ходют себе там и думают, как наружу вылезти.
Полный амбар зомби? Даже закаленного в боях с нежитью ди Тулла передернуло. Ничего себе деревенька!
— У вас мор? — В нем тут же проснулся рыцарь-экзекутор. — Вы загоняете в амбар каждого, кто обратился в нежить?
— Упаси нас мессия! — Староста перекрестился. — Не так все!
В нескольких словах старый Ведлиг объяснил Кастору суть беды, постигшей Мышиные Норки (название деревни ди Тулл, впрочем, узнал несколько позже).
Очередной набор наемников для грядущей войны с Лютецией (а может, и за нее — союзники из числа Мятежных князей отличались, скажем так, большой ветреностью) обезлюдил деревню — почти всех мужиков забрали в обозную обслугу. Беда застигла деревню в самый неподходящий момент — шла подготовка к сбору урожая, кроме того, деревенские начали расчищать новую пашню, чтобы с осени оставить землю под парами. Но если с урожаем жившие в Норках женщины и подростки еще могли справиться самостоятельно, то воевать с лесом им было не по силам. И надоже такому случиться, чтобы в это время мимо деревни («вдоль болотин-то у нас аккурат дорога тянется!») шел Черный пастырь.
При этом известии у ди Тулла щека задергалась от едва сдерживаемой ярости — истинной ярости рыцаря-экзекутора. Одним из самых вопиющих нарушений Нееловского пакта, влекущих за собой посылку карательного отряда Башни, считалось использование для своих нужд всевозможной нежити, нечисти, а также маги матов — демонов и бесов, прошедших магическую обработку. Однако отдельные неточные формулировки в пакте (и усиление позиций Черной Церкви) позволили обойти этот запрет. Незаконное использование нежити и магиматов — это плохо, нет слов! И некроманта, который по ночам ворует с погостов трупы, а затем оживляет их, чтобы они раскапывали курган какого-то древнего короля в поисках сокровищ, безусловно, следует хватать на месте и сжигать.
А как быть с законным использованием? С применением магиматов (магических материалов) и прирученной нежити в целях, одобренных государством, и под государственным же контролем? Это ведь совсем другое дело! Тот же Ур, Блистательный и Проклятый, по-прежнему отправлял трупы преступников и должников махать кирками на серебряных рудниках! Это ведь одна из статей доходов государства и форма наказания, устрашающе действующая на нечистый на руку народ! Не смогло подписание пакта остановить также и использование «топтунов», таскающих поезда с одного края мира на другой. А ведь големы — одна из форм использования магиматов.
«Защита интересов человечества не должна препятствовать прогрессу!» — кричали крючкотворы в урских Палатах правосудия, отказывая эмиссарам ордена. «Нееловский пакт должен защитить человека от нежити, но не нежить от человека!» — вторили им адвокаты Лютеции.
А где одна прореха в законе, там и другая. Вскоре частнопрактикующие некроманты стали получать лицензии в магистрате Ура (при обязательном ходатайстве Черной Церкви), затем вполне легально скупали трупы, не подлежащие погребению и не застрахованные от реанимации, и использовали их по своему усмотрению, действуя при этом от имени государства. Так появились Черные пастыри — бродячие некроманты-аниматоры, сопровождаемые толпой зомби. Они бродили по деревням и городам, покупая новые тела взамен износившихся, и сдавали мертвяков внаем на выполнение различных грубых, не требующих смекалки и проворства работ: переноску грузов, мощение дорог, расчистку леса… Рабочая сила, не нуждающаяся в сне, отдыхе, пище, оплате (не считая платы самому некроманту), обходилась дешево и пользовалась большим спросом. К тому же зомби, в отличие от живых, не выпивали, не тащили все, что плохо лежит, не портили девушек. Вдобавок армейские заклинания стазиса, использование которых давно стало обязательным пунктом лицензий, ограждали живых от запаха мертвечины, трупного яда и не позволяли мертвецам окончательно разложиться.
— Я, дурень старый, сталбыть, и купился! — Ханс в сердцах дернул себя за бороду. — Заключили мы энтот… контрахт, значит. Уплатили ему гроши — чин по чину, зомбаки начали работать. Ходют они не шибко быстро, а соображалки, той и вовсе нету, но зато ни ночь, ни дождь им нипочем. Одно слово — работнички! Ежели никто себе по ошибке палец или руку не оттяпает — споро работают. А три дня назад…
«Три дня», — эхом прозвучало в голове ди Тулла. Три дня назад пала несокрушимая Башня, а он, тащя за собой «трофей», бросился в нестабильный портал!
— …три дня назад зомбак дерево срубил, а оно возьми и задави пастыря, — продолжал Ведлиг. — Я рядом стоял — все видел. Не могло оно в ту сторону упасть! Ну никак не могло, милорд, вот зуб из последних даю. Не могло, да только взяло и упало. Он, пастырь, значит, только ножками и взбрыкнул.
Кастор уже почти не слушал старика. Проклятые мысли наполняли душу отчаянием: «А мы три дня назад не могли уцелеть, бросаясь в нестабильный портал… но уцелели. Невозможное становится возможным. И наоборот. И неужели всему виной…» Экзекутор незаметно покосился на Яну. Изуродованное ожогом лицо девушки ничего не выражало.
Усилием воли Кастор заставил себя прислушаться к рассказу старосты.
Умер злополучный некромант не сразу. Пока харкающий кровью Черный пастырь еще оставался в сознании, он своей волей загнал зомби в общинный амбар, где и велел их закрыть. Думал — оправится немного и успокоит стадо.
Но не оправился. «К вечеру, сталбыть, отдал душу!»
А дальше понеслось: после смерти некроманта контролирующие заклинания потеряли силу, и мертвецы превратились в то, чем являлись на самом деле, — в ходячие трупы, лишенные покоя. В существа, насильно обреченные не жить и не умирать, а лишь пребывать в состоянии вечного голода, который может утолить только одно. И то на короткое время.
Живая плоть.
Таких мертвецов — низшую форму неживого существования — называли хучами.
Спустя день после смерти Черного пастыря хучи уже бились в стены амбара, чуя рядом живых людей. Вдобавок ко всему рассыпалось заклинание стазиса, сдерживавшего процесс разложения. Очень скоро амбар начал благоухать на зависть любому склепу. Даже если бы мертвяков удалось удержать внутри деревянной темницы, амбар все равно таил в себе другую опасность: где разложение — там зараза, чума и мор.
— Известно, зомбаки, они хоть и трупы трупами, а Все-таки убить их можно. Ну, ежели в голову вдарить чем потяжелее или острым чем! Вот мы и придумали, значит, мальчишек наверх посадить, чтоб они из самострелов в бошки мертвякам лупили. Как побьют всех, амбар откроем и, сталбыть, похороним честь по чести. Со священником!
Они как раз проходили мимо зловещего амбара.
Кастор против воли сморщился: от строения разило мертвечиной с такой силой, что запах показался рыцарю осязаемым. Тучи мух вились в воздухе. Смрад был настолько омерзителен, что даже у привычного ко многому экзекутора болезненно сжался желудок.
— А сжечь не проще? — прикрывая нос рукавом, спросил ди Тулл.
— Не-а. Никак нет. По уму-то оно, конечно, ваша правда, вашмилость… Сжечь бы его надыть вместе с мертвяками, — вздохнул староста. — Известное дело, огонь скверну не щадит. Но токмо жалко. Амбар, сталбыть, он же общинный. Всей деревней строили, все мужики трудились. Одного горбыля на крышу сколько ушло! А горбыль, он нынче дорогущий! Почти как чистая доска! И потом — ну как огонь на другие избы перекинется? Беды не оберешься! Вот, сталбыть, и приходится парням мертвяков по одному бить через крышу, хоть и несподручно это.
Кастор только покачал головой: чего только не придумают люди, чтобы усложнить себе жизнь.
— Эй, Уилл! — приложив руку к бороде, крикнул староста. — Как дела идут?
— Четверо уже! — подступив к краю крыши, сообщил паренек (на вид лет тринадцати) и помахал большим охотничьим мерканом. — Но там их все одно полно. Стрелять страсть как неудобно. И без наконечников железных плохо: стрелы от черепа скользом уходят. До вечера, пожалуй, не управимся.
— Надо управиться, — сказал староста. — Ежели они еще денек погниют, по деревне, чего доброго, зараза пойдет.
Они почти миновали амбар, когда Яна, которая плелась, не глядя перед собой, оступилась и подвернула ногу. Кастор едва успел удержать ее от падения, обхватив здоровой рукой за талию. И все равно Яна вскрикнула. Боль в подвернутой лодыжке, видимо, оказалась достаточно сильной: на обычно бесстрастном лице девушки выступили слезы.
Впрочем, ди Туллу вскоре стало не до того.
После возгласа Яны раздались другие крики. Кричали мальчишки. Вскинув голову, рыцарь устремил взгляд на амбар и похолодел, поняв, что видит на крыше не четыре фигурки, а только три.
Юный стрелок провалился внутрь набитого ожившими мертвецами строения, когда доска под его ногой не выдержала. Этого не могло — не должно было! — случиться («амбар, он ведь новехонький!»), так что ди Тулл ни на секунду не усомнился: злая судьба, против его воли сделавшая экзекутора хранителем «трофея», подбросила новое испытание.
Испуганные крики прозвучали эхом дурных предчувствий рыцаря.
— Уилл! Уилл провалился!
— Эта… — ошеломленно протянул староста. — Как же так-то?
Перед глазами Кастора мигом возникла жуткая картина — бесформенная масса черных, разлагающихся тел медленно наваливается на оглушенного падением мальчишку, источая смрад самой смерти. Толпа хучей представилась ему единым, сплошным организмом, эдакой гигантской медузой, с алчной неторопливостью подбирающейся к жертве, обволакивающей ее, выставив дюжины жадных распухших конечностей, склонив синюшно-лиловые лица, оскалив из-за ошметков губ неполные ряды изжелта-белых зубов.
Первым порывом экзекутора было кинуться к амбару и сбить замок, но он тут же пришел в себя. Парня уже не спасти. Надо думать о живых. Не в последнюю очередь ди Гулла остановила резкая боль в плече, напомнившая ему о ране. С такой против полчища хучей не повоюешь.
— Парню конец, — тихо сказал Кастор, словно оправдывая свое бездействие. — Конец…
Однако судьба, злой фатум, старательно подготовившая очередную каверзу, вовсе не собиралась отпускать рыцаря так просто.
— Он держится! — высоким голосом крикнул с крыши один из мальчишек. — Держится! Уцепился за балку!
В подтверждение его слов из амбара донесся глухой перепуганный крик. Даже не крик — тоскливый вой, в котором слились ужас и мольба о помощи.
— Вытаскивайте! — взвыл староста. — Вытаскивайте, сучьи дети! Щас я веревку, щас…
Он засуетился, но вместо того, чтобы побежать за веревкой, начал метаться взад-вперед. Женщины со всех ног сбегались к злополучному амбару, привлеченные криками, однако ни у одной из них Кастор не углядел в руках ничего хотя бы похожего на веревку. В довершение ко всему, вместо того чтобы прийти на помощь, двое юнцов на крыше орали друг на друга: «Это ты виноват!», «Нет, ты!» Третий, побледнев, склонился над проломом и даже сунул вниз руку, но тут же отдернул.
— Никак! Не дотянуться! — в отчаянии крикнул он.
— Веревка… — суетился староста.
Кастор примерился, чтобы дать старику оплеуху и заставить наконец действовать, но рок уже сделал следующий ход. — Да никак! — плачущим голосом доложил с крыши приятель Уилла. — Никак веревкой! Балка толстая, он обхватом держится! Хоть одну руку ослабит — и канет вниз! К этим…
Вой-мольба Уилла стал громче, к нему присоединились вопли женщин. Хор ужаса…
К амбару уже спешил мрачный бородач, прихватив на бегу вилы. Ди Тулл невесело рассмеялся — про себя, конечно. Нет, от судьбы не уйдешь. Давно следовало понять это. С тех пор, как девушка рядом, обойти неприятности стало невозможно. Слабо утешает лишь то, что до сих пор из них удавалось выбираться… правда, неся потери. И что странно, выбирались только они двое. «Трофей» и его хранитель. Так было и тринадцать лет назад — с Вороном.
Когда она рядом, всегда есть шанс выпрыгнуть из пасти смерти. Просто остальные оплачивают этот шанс своими жизнями.
Даже тогда, в портале…
— …но только не сейчас.
Кастор ди Тулл даже не понял, что произнес эти слова вслух.
Нельзя! У тебя важное задание! Ты — хранитель «трофея»! А там всего лишь жалкий мальчишка, крестьянский сын! Его доля на чашах весов несоизмерима!..
Голос разума бился в висках, призывая опомниться, но ди Тулл привык принимать свои решения сам. Как бы то ни было, он — экзекутор!
Башни больше нет!
…Рыцарь ордена Очищающего Пламени. Кавалер Меча Славы…
…Цепной пес человечества.
А как же «трофей»?! Как же «трофей»?!
…Щит от тьмы…
Поправив повязку на плече, экзекутор ткнул замершего (наконец!) старосту и потянул из ножен меч. Ведлиг испуганно вскрикнул и попятился, увидев обнаженное оружие в руках рыцаря. До старосты дошло, что незваный гость собирается отворить амбар! Тряся бородой, Ханс вцепился в руку Кастора, но тот оттолкнул его.
Махнув рукой на сохранение тайны, ди Тулл полез за ворот и вынул медальон ордена. Весть о падении Башни, скорее всего, сюда еще не дошла, символ же экзекуторов, военного братства, истребляющего нечисть, был знаком повсеместно и внушал людям уважение. Рыцарь не прогадал. При виде «пылающего меча и Башни» глаза старосты широко раскрылись, а в спутанной бороде обозначилось движение губ, похожее на улыбку.
— Что столбом стоишь?! — прикрикнул на него ди Тулл. — Зови мужиков! Надо вытаскивать парня!
Старый Ханс издал нечленораздельный звук и, тряхнув головой, со всех ног ринулся выполнять приказ, бесцеремонно расталкивая женщин.
Голос в голове ди Тулла умолк, примирившись с неизбежным.
Зато деревенские бабы, сообразив, что пришлый чужак намерен отворить амбар и выпустить нежить, запричитали еще громче. Не то чтобы они желали оставить внутри молодого Уилла, но страх перед гниющими мертвяками пересилил жалость к парнишке. И среди них не было родительницы незадачливого стрелка. По крайней мере, никто не пытался прорваться к амбару и сбить замок, как сделала бы мать, чтобы спасти ребенка.
— Идите по домам! — закричал Кастор. — Собирайте детей, закрывайте покрепче двери и молитесь. И на всякий случай держите топоры под рукой!
Упоминание о детях произвело магический эффект: бабы бросились прочь, выкрикивая имена своих драгоценных чад. В последний момент ди Тулл сумел привлечь внимание одной из женщин, заступив ей дорогу.
— Ты! — не терпящим возражения голосом приказал он. — Возьми эту леди, — палец ткнул в устало сгорбившуюся Яну, сейчас меньше всего напоминавшую «леди», — и укрой у себя в доме. И чтоб быстро! Быстро!
Староста вернулся.
Старый Ведлиг ничуть не врал, когда уверял рыцаря, будто во всех Мышиных Норах мужчин осталось раз-два, и обчелся. Не считая деловитого мрачного типа с вилами, вместе со старостой прибежали, наскоро похватав топоры, только двое мужиков. Причем один из прибежавших «порадовал» ди Тулла отсутствием правой руки. Зато его клочковатая, наполовину седая борода топорщилась самым воинственным образом, а светлые глаза безо всякого страха смотрели на амбар, в котором, проверяя стены на прочность, ворочалась мертвая плоть. Другой мужик сразу бросился к дверям, размахивая топором и выкрикивая имя паренька.
Отец!
Он приладился было сбить замок, но экзекутор схватил мужика за плечо и развернул к себе.
— Без моего приказа не соваться! — проорал он в лицо деревенщине. — Не хватало еще из-за одного балбеса на всю деревню нечисть спустить!
Крестьянин дернулся, однако хватка рыцаря казалась стальной. Ди Тулл лишь сильнее сжал пальцы, впившиеся в плечо мужика. А мгновение спустя до отца молодого Уилла дошло, что оказывать сопротивление вооруженному рыцарю, тем более изъявившему желание помочь, — не самое разумное решение. Скорчив несчастную гримасу, мужик отступил назад, пряча глаза. Плечи его дергались, пальцы побелели на топорище.
— Служил? — поинтересовался Кастор, поворачиваясь к однорукому.
Не дожидаясь ответа, рыцарь вытащил из-за пояса пистолет, взвел курок и убедился, что порох на полке сухой.
— Было дело, ваша милость, — откликнулся однорукий и выставил перед собой культю. — Под Опорочей ядром снесло. Начисто, точно у цирюльника! Может, оно и к лучшему… — через пару дней под Гамбургом всех в моей роте покрошили.
Экзекутор протянул старому солдату оружие.
— Даром выстрел не трать. Бей точно в голову, и только если кому из нас туго придется. Все остальные — слушайте внимательно! Парня вытащим, дай бог мессия. С мертвяками я буду рубиться сам. Вы же идите за мной и следите, чтобы никто за спину мне не пробрался. Больше ни о чем не беспокойтесь и помогать мне не пытайтесь. И уж точно не думайте меня обгонять! Кто хоть шаг вперед меня сделает — зарублю, как мертвяка!
Он окинул всех четверых пристальным холодным взглядом: понимают ли? Понимают. Ди Тулл продолжил:
— Если кто из хучей прорвется, не межуйтесь, наваливайтесь скопом. Только держите дистанцию. Не подпускайте их к себе! Один насаживает на вилы и удерживает, остальные бьют топорами. Рубите ноги, руки и разбивайте головы!
— Динста… динстан… чего держать-то? — шепотом спросил один из деревенских.
— Черенок от вил енто. По-умному, — так же тихо ответил другой.
— Слушайте! Повторяю, делайте все, как я сказал. Бейте только тех, кто меня обойдет. Действуйте вместе — один втыкает вилы и поддевает, чтобы мертвяк не мог ни подойти, ни соскользнуть, остальные лупят трупака по голове.
Кастор вздохнул, покачал головой, сам удивляясь тому, что делает, и поудобнее перехватил меч. Особой надежды на мужиков у него не было, так что, пожалуй, придется самому поднапрячься, чтобы не выпустить из амбара ни единой твари. Жители деревушки едва ли будут благодарны рыцарю, если потом придется рубить головы кое-кому из них. А другого лекарства от укуса хуча в такой глуши не найдешь.
Все! Теперь ходу назад нет.
Рыцарь кивнул старосте.
— Сбивай замок.
— Кровь святых в помощь! — пробормотал старый Ведлиг и осенил себя знаком истинной веры.
Топор медленно поднялся над головой Ханса, на мгновение завис в воздухе, выжидая-выцеливая. Мужики за спиной ди Тулла подобрались, словно дворовые псы перед дракой. В наступившей тишине было слышно, как внутри амбара ходят мертвые и скрипят стены под нажимом тел. Мертвецы чуяли живых и жаждали их.
Экзекутор прикрыл глаза, ожидая резкого хэканья и лязга железа о железо. Нездоровый жар, подступавший вот уже третий день, казалось, усилился. Кастор чувствовал, как изнутри тлеет огонь под сомкнутыми веками, а собственное дыхание показалось ему обжигающим и сухим. Не самое лучшее состояние для схватки с целым амбаром живых мертвецов. «Ничего. Бывало и хуже», — подумал он, усилием воли отгоняя дурные мысли.
Да, бывало и ху…
— Иэ-эх!
Дан г!
Кастор ди Тулл коротко вдохнул, открыл глаза и занес над головой меч. Двери распахнулись, со счастливым деревянным стоном избавившись от натиска мертвых тел. Дохнуло зловонием. Мертвецы высыпали наружу, точно прелый горох из полусгнившего стручка. Те, что стояли впереди, не удержавшись, повалились на землю, и их тут же растоптали. Остальные, ничуть не удивившись внезапной свободе, двинулись вперед, вяло переступая на отекших ногах и протягивая к людям жадные руки. Пальцы у многих были стесаны до костей.
Сердце экзекутора успело отбить три удара, прежде чем его клинок опустился.
Вжихх! Чмавк!
С одного удара перерубить кость нелегко. Удар должен быть сильным и очень быстрым. Или, если сказать проще — очень умелым.
Клинок прошел через коленную чашечку, рассекая сустав и связки. Хуч неуклюже провернулся на одной ноге и, не удержав равновесия (Кастор, проходя мимо, толкнул его плечом), рухнул на землю, задергался. Не останавливаясь — мужики добьют! — Кастор сделал шаг вперед и почти без замаха ударил следующего мертвяка рукоятью в буро-фиолетовое пятно, некогда именовавшееся лицом.
Хрустнули зубы. Мертвяк попятился, неуклюже взмахнул руками. Налетев на ковыляющего следом товарища, он остановился и тут же получил жестокий прямой укол в голову. Острие меча погрузилось в глазницу, прошибло стенку черепа, пронзило разложившуюся массу, заменявшую хучу мозги, вышибло затылочную кость. Рывком освободив меч, Кастор плавно сместился вбок и рубанул следующего мертвеца в висок. Еще одно полуразложившееся тело кулем осело наземь.
Вялые, медлительные хучи не могли потягаться в проворстве даже с обычным человеком, не говоря уже о натасканном рыцаре-экзекуторе. Даже рана и усиливающийся жар не смогли повлиять на скорость и точность движений ди Тулла. Слишком хорошо его тело усвоило науку боя, преподанную рыцарю опытными учителями и отточенную в десятках сражений.
Действо, развернувшееся в дверях амбара, язык не повернулся бы назвать сражением или битвой. Бойня, резня, истребление — что угодно, но только не битва! Живой с потрясающей скоростью наносил удары мертвым — рубил головы, отсекал тянущиеся к нему руки и пальцы, и те послушно падали к его стопам, дергаясь в конвульсиях.
Впрочем, если бы кто-то спросил человека, учинившего это побоище, как следует именовать происходящее, Кастор подобрал бы совершенно иное определение.
Работа.
Проклятая и вместе с тем благодарная экзекуторская работа — освобождение мира от заполонившей его нечисти. Выжигание каленым железом и очищающим пламенем. Истинно так.
Еще удар! Меч разрубил кисть мертвеца, обрушился на покрытую трупными пятнами голову, но вместо того, чтобы расколоть шишковатый, облепленный жидкими волосами череп, внезапно скользнул на плечо и увяз в плоти.
Чертыхнувшись, ди Тулл пнул нежитя в живот и рывком выдернул оружие. Как раз вовремя, чтобы хлестнуть лезвием по лапам другого хуча, подобравшегося сбоку. В два удара рыцарь уложил обоих противников и остановился, переводя дыхание.
Следующий промах может стоить ему жизни.
Рана давала о себе знать. Плечо ди Тулла горело огнем, а в дополнение ко всему вновь открылось кровотечение. В какой-то миг Кастор обнаружил, что левый рукав камзола насквозь пропитался кровью. При каждом взмахе меча брызги летели в разные стороны, доводя мертвых до исступления.
Плохо дело.
Безусловно, рыцари ордена Очищающего Пламени сла вились умением превозмогать слабость плоти во имя торжества духа, однако стоило посмотреть на вещи реально: еще немного — и кровопотеря ослабит экзекутора так, что он станет медленным и вялым, как хуч. Что ж, лишняя причина, чтобы побыстрее закончить неприятную работу. Прикусив губу, ди Тулл шагнул вперед, и новый мертвец рухнул, во второй раз на своем веку обретя покой смерти.
Только бы не дать тварям разбрестись! У рыцаря не хватит уже ни сил, ни времени, чтобы преследовать их по всей деревне. Да и местных они, чего доброго, покусают, а тогда… Не хотелось думать, что тогда. Экзекутор понимал: оставлять в деревне потенциальных зомби нельзя. Зараза способна распространиться с поразительной скоростью. В прошлом из-за подобных ошибок вымирали целые провинции. Надо закончить все здесь и сейчас. Возле этого чертового амбара!
Клинок в очередной раз с чавканьем погрузился в плоть, смахнул голову с прогнивших плеч. Отличный удар. Сейчас — во времена пистолетов и шпаг — осталось не так уж много мастеров, владеющих длинным мечом.
И уж удар, начисто срубающий голову, не всякий нанести сможет!
В братстве Башни мог каждый.
…Башня.
Лицо ди Тулла потемнело. Кровь закипела, наливая усталые мышцы неожиданной силой. Издав гортанный вопль, он ударом локтя отбросил навалившегося хуча, и, безжалостно расходуя запасы выносливости, принялся наносить удары все быстрее и яростнее. Невзирая на адскую боль в плече.
Башня…
Раз за разом меч рыцаря взлетал вверх, чтобы тут же с силой опуститься. Стальной клинок уверенно разрубал тронутую разложением плоть, размягченную мышечную ткань и даже кости. Мертвяки валились под ноги, точно сжатые колосья, а Кастор продолжал прорубать себе дорогу сквозь лес тянущихся к нему рук.
Башня!
Вонь стояла неописуемая.
Даже в приступе ярости, беспорядочно раздавая удары направо и налево, ди Тулл не забывал, кто его противники. Не хватало еще познакомиться с действием трупного яда! Как правило, ему хватало одного, реже двух ударов, чтобы истинно упокоить мертвеца. Лишенные разума, хучи даже не пытались уклоняться от ударов. Убивать их было несложно.
В какой-то миг Кастор подумал, что деревенские мужики, пожалуй, прекрасно справились бы без него. Все, что требовалось — преодолеть извечный страх перед нежитью. К сожалению, смелость деревенские обрели только под началом профессионального истребителя нечисти.
Как же! «Цепной пес человечества»!
Неожиданно все закончилось.
Просто нанеся очередной удар, разрубивший мертвецу череп до переносицы, Кастор обнаружил, что убивать больше некого. Мертвые наконец обрели возможность именоваться таковыми с полным правом. Усталость легла на плечи толстым мягким плащом, пригибая к земле, предательски расслабляя мышцы ног. Рана в плече превратилась в пульсирующий огненный шар, перед глазами плавали красные пятна. Но он — рыцарь! Нельзя показывать свою слабость!
Кастор ди Тулл воткнул меч в землю — сил обтирать клинок не было — и огляделся, выискивая недобитков.
Это оказалось лишним.
Деревенские, оправившись от первого испуга, когда из амбара повалила толпа ходячих трупов, с чисто крестьянской основательностью доделали работу рыцаря, независимо от того — шевелился мертвец или нет. Действовали они слаженно, точно заправская могильная команда. Один втыкал хучу вилы в грудь и наваливался на черенок всем весом, лишая мертвяка возможности встать (на всякий случай). Второй старательно разбивал голову хуча ударами топора. Однорукий вояка стоял с пистолетом ди Тулла наготове, готовый вышибить мозги любому мертвяку, что попытается напасть на его товарищей.
Мужики не поленились расколотить на всякий случай даже те несколько голов, что отрубил экзекутор. «Хоть сейчас бери в братство», — невесело подумал Кастор. Вытащив меч из земли, он вошел в амбар. Надо убедиться, что ни одна тварь не притаилась в глухом углу.
Внутри оказалось достаточно светло — свет проникал через разобранную мальчишками крышу. Кастор не удивился, обнаружив в центре солнечного пятна четыре неподвижных тела, чьи плечи и головы щетинились древками стрел. А вот и сам стрелок!
Мальчишка висел вниз головой на толстой поперечной балке, вцепившись в нее руками и ногами, точно вампиреныш.
— Эй, парень! — устало позвал Кастор. — Здесь чисто. Прыгай!
Мальчишка повернул багровое — от притока крови — лицо и жалко улыбнулся. Губы у него тряслись.
— Прыгай, — повторил экзекутор, — Поможешь затянуть рану, пока старшие заняты.
— Н-не мммм… — замычал парень, — Не ммм… не ммм-могу!
— Что? — Кастор поморщился.
В ушах стремительно нарастал глухой шум, перекрывая звуки внешнего мира. Рыцарь пошатнулся. Тело казалось чужим. Мальчишка (кажется, Уилл? в голове все путалось) судорожно сглотнул.
— Ру-уки. Н-не ра-азжжима-аются.
— В задницу кольну, живо разожмутся, — хмуро пообещал Кастор, хотя не был уверен, что сейчас сможет хотя бы просто поднять меч.
В глазах рыцаря потемнело, он неуклюже переступил, запнулся об один из трупов и начал падать лицом вперед. Падение было тягуче-долгим, как будто воздух уплотнился в сотни раз, превратившись в густую прозрачную смолу. Медленно проваливаясь сквозь нее, ди Тулл ждал удара о землю, но вместо устланного соломой пола ему навстречу бесконечно-неторопливо всплыла темнота, в которой пульсировали красные всполохи.
Удара он так и не дождался. Темнота наконец встретила его и мягко вобрала в себя — вместе с памятью, усталостью и болью.
Не быть оказалось так хорошо!
…Он пришел в себя оттого, что чья-то теплая ладонь легла на лоб. Открыв глаза, Кастор ди Тулл обнаружил над собой пухлое женское лицо в обрамлении пепельных волос с проседью.
— Наконец-то прочухались, вашмилость, — Лицо расплылось в улыбке. — А мы думали, ежели к вечеру не оклемается господин рыцарь, сталбыть, надо в город посылать. За лекарем.
— Нет!
Возглас ди Тулла прозвучал слишком громко. Раздосадованный рыцарь приподнялся на локте и, оглядевшись, уже спокойно повторил:
— Нет. Не нужно лекаря. Я в порядке.
— Как пожелаете, вашмилость, — женщина вскочила с лавки и согнулась в неловком поклоне.
Деревенские принесли его в дом старосты. Хозяева выделили гостю лучшую кровать, застланную свежей соломой, и прямо-таки завалили одеялами. К тому же пожертвовали свою лучшую подушку, набитую даже не перьями, а пухом.
— Сколько я был… — Он запнулся, раздраженно потер подбородок и обнаружил там некое подобие бороды. — Как долго я спал?
— Сегодня третий день пошел. Вот мы, сталбыть, и волноваться начали, — сообщила жена старосты (а кому еще быть? опять же семейная приговорка).
Яна!
Память огромными кусками возвращалась к нему, и ничего хорошего воспоминания с собой не несли. Только тревоги, страхи, предчувствия новых бед и опасностей.
— Со мной была девушка. Леди! Где она?
— Так это… где ей еще быть, вашмилость? Она, сталбыть, тут, в Мышиных Норках, вот токмо…
— Что «токмо»? — раздраженно спросил ди Тулл и огляделся в поисках оружия.
У деревенских должно было хватить ума, чтобы не трогать вещи рыцаря. Так и есть! Перевязь с оружием аккуратно положили на табурет рядом с кроватью. Коснувшись пальцами рукояти меча, ди Тулл немного успокоился.
— Что не так? — ровным голосом спросил он. И даже попытался улыбнуться.
— Э… ну, вы уж не гневайтесь, вашмилость, но леди так себя не ведут.
Жена старейшины прикусила язык, опасаясь, что рыцарь рассердится, но Кастор только вопросительно смотрел на нее. Ободренная женщина продолжала:
— Тихая она, нелюдимая и не белоручка вовсе. Работы, сталбыть, совсем не чурается.
— Работы? — недоуменно переспросил экзекутор. Жена старосты кивнула:
— Цельный день в огороде ковыряется. Все одно ей в чьем, и платы за помощь не просит. Вы токмо не подумайте, ваша милость, никто ее работать не просит и уж тем паче не принуждает. Она сама. Поначалу-то она с вами сидела, а потом вышла, походила по улице и за огород взялась.
«Монашеское воспитание», — подумал ди Тулл.
Из тех скудных сведений, что ему сообщили о «трофее» до того, как все началось, было ясно: Яну тайно держали в небольшом монастыре, затерянном в глухомани. Там девушка жила под неусыпной опекой десятка монахинь и под охраной четырех рыцарей ордена Очищающего Пламени.
И монахини, и рыцари уже мертвы. Как мертва его дружина — одна из лучших, состоявших на службе Башни. Как мертв легенда братства — Ворон, знаменитый рыцарь и опытный боец, на четвертом десятке лет вдруг открывший в себе магические способности и ставший боевым магом. Как мертвы все братья-экзекуторы, принявшие последний бой в Башне, некогда считавшейся неприступной и несокрушимой.
Все мертвы… Он еще долго не устанет повторять себе это снова и снова.
Все. Мертвы. Потому что своими жизнями выкупили право на жизнь для этой девочки.
И для него заодно…
Кастор не знал, в чем сущность и истинное предназначение «трофея». Равно как и не знал он, что тринадцать лет назад для того, чтобы решить ее судьбу, в условиях строжайшей секретности собирался Великий Совет Строгой Церкви, протоколы которого никогда не вносились в церковные анналы. Но даже круглому дураку было бы ясно, что тайна девушки, оплаченная столь многими смертями, стоит того, чтобы за нее драться против всего мира.
— …словно монашка какая. За все время даже слова не вымолвила, — продолжала рассказывать хозяйка, не замечая, что постоялец уставился в одну точку и сосредоточенно
думает о чем-то своем.
Кастор тряхнул головой. Он еще узнает, что такого замечательного в его спутнице. А пока достаточно, чтобы она просто находилась рядом.
— Где она сейчас? — прервал он жену старосты. — Кто?
— Девушка! Приведите ее сюда!
— Ах! Да-да, сей же час, вашмилость!
Несмотря на свою тучность, селянка проворно развернулась и выбежала из комнаты. Кастор осторожно спустил ноги на пол. После трех дней, проведенных в беспамятстве, мышцы казались вялеными. Старший экзекутор попытался встать, но в глазах потемнело — приступ слабости заставил его вновь опуститься на подушки. Кастор в раздражении стукнул кулаком по бедру. Мощи Архангелов! Сейчас силы ему нужны как никогда.
Оглядевшись, ди Тулл обнаружил, что нигде не видит своей одежды. А встречать обнаженным девушку, выросшую в строгом монашеском воспитании, было несколько… неправильно. Вздохнув, рыцарь с ворчанием залез под одеяло, стараясь лечь так, чтобы не потревожить забинтованное плечо.
Надо было сначала потребовать камзол!
Кастор ди Тулл рассчитывал покинуть деревню в тот же день, однако хворь не позволила его планам осуществиться. Старший экзекутор был высоким и крепким мужчиной, его железный организм восстанавливался с каждым часом, силы быстро возвращались. Но, все же не настолько быстро.
К вечеру ди Тулл понял, что как бы то ни было, а ему придется провести еще день-два в тишине и покое. Безусловно, это было более чем рискованно, но выбора не оставалось. Окончательно Кастор склонился к тому, чтобы задержаться в Мышиных Норках, после обещания старосты Ведлига предоставить им с Яной повозку, лошадь и провожатого, как только закончится ярмарка в Минфелде. По словам старика выходило, что отправившиеся на ярмарку мышенорцы вернутся к исходу четвертого дня. За это время раны ди Тулла должны были поджить, а силы восстановиться.
Увы, планы рыцаря-экзекутора и старухи-судьбы вновь не совпали.
Утром четвертого дня ди Тулл, сидя в одиночестве в доме старосты (домочадцы и Яна работали в поле) и уныло размазывая овсяную кашу по дну глиняной миски, услышал конское ржание и испуганные крики детей. Привычка опередила мысль: прежде чем задаться вопросом, что случилось, Кастор был уже на ногах. Схватив пистолет, он прокрался к окну и осторожно выглянул на улицу.
Шесть адских Герцогов!
Посреди деревушки гарцевали семь… нет… восемь всадников. Аркебуз рыцарь при них не заметил, но пара-тройка пистолетов на всю компанию непременно найдется. Один всадник — шляпа не скрывала выбивавшихся рыжих кудрей — по-кошачьи изогнулся в седле и что-то сказал стоявшему рядом человеку. Лицо последнего блестело от пота как стеклянное, пустой рукав уныло болтался; судя по всему, незадачливый житель Мышиных Норок всю дорогу бежал, держась за стремя. Имени бывшего солдата Кастор так и не вспомнил, зато догадался, почему не видел того в деревне последние два дня. Однорукий уехал на ярмарку.
Рыжеволосый всадник что-то рявкнул и поднес кулак к носу калеки. Тот насупился и с несчастным видом ткнул пальцем в сторону дома старосты. Прямо на окно, из которого выглядывал экзекутор.
Чертов предатель!
Плохо дело.
Первым его порывом было уложить рыжего всадника выстрелом из пистолета, но Кастор сдержался. Наскоро прикинул свои шансы. Восемь к одному — расклад из рук вон неважный. А если учесть, что он далеко не в лучшей форме, — и вовсе скверный… особенно если незваные гости знают, с какого конца браться за шпагу!
Долго думать ему не позволили. Один за другим всадники спешились и двинулись к дому. Рыжий шел первым, остальные следом, сбившись в кучу. Промахнуться в них не смог бы и слепой. Возможно, если бы ди Тулл увидел, как рыжий главарь, оглянувшись на своих спутников, скривился так, что было понятно — особых талантов он за ними не видит, — рыцарю стало бы чуть легче. Но все равно — восемь здоровых вооруженных мужчин против одного и раненого — перебор.
Подкравшись к двери, экзекутор обнажил меч и приготовился разить первого, кто войдет (заряд в пистолете стоило поберечь).
Вежливый стук застал его врасплох.
— Послушайте, уважаемый, — донесся снаружи высокий насмешливый голос- Насколько я могу предположить, вы заняли глухую оборону и готовы пустить кровь одному-двум
моим людям? Полагаю, это лишнее. У меня есть другое предложение — выбросьте в окно свое оружие, и спокойно сядем за стол.
Кастор затаил дыхание.
— Возможно, вы не захотите меня послушать, но поверьте, от этого будет только хуже, — продолжал голос- Понимаете? Причем вам будет хуже в последнюю очередь. Первыми же в этом убедятся люди, давшие вам приют. Клянусь всеми святыми, я сгоню их к этому крыльцу, а затем буду подводить к дверям и кончать одного за другим.
— Чрево мессии… — пробормотал за дверью другой голос, густой и хриплый. — Он сделает это.
— А когда здесь не останется, кого убивать, мы запалим дом, — продолжал насмешливый голос- И вам придется выползти. Или, если угодно, выкашлять свои легкие в дыму. Все равно вы окажетесь в моих руках, вся разница в том, сколько это займет времени… и сколько людей проторят вам путь в преисподнюю.
Кастор прикусил губу. Сомнений в том, что насмешливый воплотит в жизнь свои обещания, у него не было. Рыцарь услышал недовольный ропот за дверью — кажется, остальным пришлась не по душе роль мясников. Наверное, людей себе рыжий подобрал не из конченых убийц, а из обычных наемников, еще не утративших остатки человечности. Впрочем, стоило рыжему прикрикнуть, и ропот стих. Кастор закрыл глаза.
Похоже, выбора не осталось.
И дело было даже не в том, что экзекутору — щиту от Тьмы, рыцарю человечества — претила резня беззащитных крестьян, у которых на всю деревню осталось три мужика. Какого черта! В данной ситуации ради сомнительного шанса выжить (и, в свою очередь, сберечь «трофей») он мог бы пожертвовать всеми Мышиными Норами — до последнего обитателя.
И все же он опустил пистолет и пинком отворил дверь, едва не припечатав по лицу довольно скалящегося рыжего.
Дело не в хваленом человеколюбии рыцарей ордена Очищающего Пламени (право слово, излишне преувеличенном молвой). Все гораздо менее поэтично: среди деревенских сейчас находился «трофей», чья безопасность была дороже жизни Кастора, дороже деревни и еще десятка подобных селений вместе взятых. Если эти ублюдки начнут резать местных, она может пострадать. А учитывая, что девушка молода и красива, быстрой смерти ей ждать не стоит.
Яна. Где она сейчас? Только бы ей хватило ума затаиться.
— Оружие! Быстро! — скомандовал главарь, направляя пистолет на экзекутора. — И без шуток!
От его насмешливой вежливости не осталось и следа.
Ди Тулл молча отдал меч и пистолет одному из наемников. Лицо этого человека показалось экзекутору смутно знакомым, но тот отвернулся, прежде чем рыцарь вспомнил, где мог его видеть.
— В дом, — приказал рыжий главарь. — Садись за стол. Руки держи так, чтобы я видел.
Кастор повернулся к нему спиной, обошел стол и опустился на скамью. Пока он проделывал этот путь, нарочито подволакивая ногу и прикидываясь слабым, все еще не оправившимся от раны (от рыжего не укрылась побуревшая от крови повязка), главарь успел отдать подручным приказ — согнать деревенских к дому старосты и найти светловолосую девушку лет двадцати. До его приказа баб не трогать.
Внутрь рыжий вошел один. Затворил за собой дверь и сел напротив пленника, не опуская пистолета.
— Где девка?
Он не спросил, а буквально выстрелил вопросом. Черт возьми, хотел бы Кастор знать ответ!
— Это ты мне скажи, — медленно произнес ди Тулл, пытаясь выиграть время. — У тебя, гляжу, в деревне хороший осведомитель есть.
— Мои люди сейчас прочешут дом за домом. Если найдут ее — сожгу половину этого захолустья, чтоб впредь мужичью наука была: не встревать в чужие игры. Если не найдут, начну жечь тебя, — будничным тоном пообещал рыжий. — Неторопливо и обстоятельно. От пяток и, по мере прожаривания, выше. И не закончу, пока ты мне не выложишь, куда девчонку дел.
Кастор на это лишь молча пожал плечами. Одновременно он незаметно подобрал под себя ноги, изготовился. Его с главарем разделяло несколько футов тщательно выскобленного дерева. Не так много, чтобы нельзя было преодолеть одним броском.
Рыжий ухмыльнулся, без труда уловив, что на уме у экзекутора.
— Посмотри на меня, — негромко сказал он. — Только внимательно. Что ты видишь? Городского трепача? Дешевого наемника? Дикого варвара? Нет, брат, я из такого же теста, как ты. С жалким отребьем на улице ты, пожалуй, мог бы потягаться. Не спорю. Это всего лишь обычные болваны, годящиеся в солдаты разве что по недоразумению. Но я не таков, нет. И ты это чуешь. Мы оба старые солдаты, битые волки… Он вздохнул и поскреб подбородок.
— Если дернешься, я ведь тебя даже убивать не стану — прострелю другое плечо и мордой об стол приложу. Зачем ты мне мертвый? Мне ведь тебя еще пытать предстоит. Между нами: я это дело не люблю, но очень хорошо умею. Так что, какой бы ты крепкий ни был, все одно расскажешь, что мне надо знать. Вот и подумай хорошенько, есть ли смысл тратить попусту мое и твое время?
— Мне спешить некуда, — хмуро ответил экзекутор, сознавая полную безвыходность ситуации.
Рыжий не шутил, не пугал и не преувеличивал. Он неторопливо и просто рассказал Кастору о своих намерениях. У рыцаря не осталось ни малейших сомнений: так оно и будет. Безоружный, с раной в плече, он этому хладнокровному профессионалу не соперник. Получится, как тот обещал. Прострелит второе плечо, потом мордой о столешницу… а дальше — ножи и угли.
Беда в том, что выложить, где девушка сейчас, рыцарь не мог при всем желании.
Ди Тулл почувствовал, как в животе у него образовался ледяной ком.
Сказать, что девчонка сбежала?
Не поверит.
А даже если и поверит, неужели это изменит его, Кастора, — теперь уже совсем короткое, — будущее? Так какая разница: говорить или молчать?
Разница есть, напомнил внутренний голос. Может быть, он тебя просто пристрелит, и не придется ковылять на тот свет на сожженных ногах.
— Решил? — выждав недолго, спросил рыжий.
— Кому ты служишь? Мне все равно конец, так что хотелось бы…
— Не тяни время! — разозлился рыжий. — Начинай говорить о девчонке, или я начну…
Что он собирался сделать, никто так и не узнал.
Рыжеволосый неожиданно кашлянул, подался всем телом вперед, налегая грудью на столешницу. Рука с пистолетом упала на стол и медленно сползла, увлекаемая тяжестью тела, которое вдруг безвольно завалилось в сторону. Экзекутор отреагировал мгновенно: ноги двумя мощными пружинами оттолкнулись от пола, живым ядром швырнув рыцаря в противника. Уже проехав животом по столу, дотянувшись рукой до глотки врага и ощутив, как сминается под пальцами адамово яблоко, Кастор понял, что в этом нет нужды. Мертвее рыжий от этого не станет.
В шее главаря торчала короткая толстая стрела.
Остекленевший взгляд рыжего убийцы прошелся по Кастору, но видели эти глаза уже совсем другие лица и другие миры. На последнем вздохе умирающий что-то прошептал. Кровь клокотала у него в горле, текла по подбородку, и Кастор не был уверен, что правильно расслышал сказанное. Но ему показалось, будто рыжий просил у кого-то прощения за проваленное дело.
Что-то вроде: «Прости, Дэрек…»
— Передам при случае, — сказал экзекутор, осторожно опуская мертвеца на пол.
Первым делом он прислушался. Ничего. Затем, взяв из рук убитого пистолет и повесив на себя перевязь с короткой сантагской шпагой, Кастор прокрался к двери. Там он встал спиной к стене, готовый встретить огнем и сталью любого, кто войдет. Но никто не вошел.
Все было тихо.
Только убедившись, что никто ничего не слышал, экзекутор посмотрел в сторону дальнего окна, откуда (и только оттуда!) могла прилететь стрела. Губы рыцаря сложились в улыбку — впервые за сегодняшний день. В окне из-под темных волос, прилипших к мокрому лбу, возбужденно блестели глаза давешнего неудачливого стрелка.
Уилл, кажется?
Вряд ли Кастор ди Тулл, рыцарь-экзекутор, мог предположить, что спасенный от смерти деревенский мальчишка отплатит ему той же монетой!
И так скоро.
Воистину неисповедимы пути судьбы. Кто знает, как все бы сложилось, прислушайся рыцарь несколько дней назад к голосу разума и откажись войти в амбар, полный голодных мертвяков.
Голова в окне исчезла и появилась рука, которая приглашающее махнула — за мной! Не колеблясь, Кастор подчинился. Как обычно в деревенских домах, окно оказалось маленьким и узким. Рослый, широкоплечий мужчина, такой, как ди Тулл, мог протиснуться в него лишь с огромным трудом, нещадно обдирая плечи. В том числе и раненое. Упав на землю, экзекутор некоторое время лежал неподвижно. Однако люди рыжего были слишком заняты: сгоняли деревенских к крыльцу старосты, вытаскивали из домов визжащих молодух и, пользуясь случаем, лапали их вовсю. Ди Тулл оглянулся — мальчишка уже в нетерпении пританцовывал у изгороди. Последовав за ним, Кастор оказался в чьем-то огороде. Затем они оба поползли на четвереньках, едва не зарываясь носом в землю.
Одно время у него появилась шальная мысль вернуться и дать бой, но рыцарь быстро от нее отказался. Расклад сил все равно не в его пользу: семеро против одного. И потом — может быть, драки вообще не будет. Судя по тому, что переговоры о девушке рыжий предпочел вести наедине, прочие вряд ли знают, зачем они здесь. Оставшись без командира, налетчики скоро потеряют интерес к Мышиным Норкам и предпочтут унести отсюда ноги.
Вот только женщинам в деревне придется несладко. Наемники своего не упустят.
Кастор на бегу выругался. Только бы не добрались до Яны! Черт знает, что из этого выйдет! Она и так себе на уме, а если девушку еще и снасильничают…
И все же невинность — это всего лишь невинность. Можно пережить и не такое.
Губы его скривились. Вот мысли, воистину достойные рыцаря!
Они с пареньком пересекли несколько дворов, счастливо избежав столкновения с наемниками, и оказались за пределами деревни. Овес в этот год уродился не слишком высоким, поэтому пришлось лечь и двигаться вслед за Уиллом уже не на четвереньках, а на брюхе. Это перемещение по-пластунски длилось нестерпимо долго.
Они наконец добрались до границы леса. Теперь рыцарь почти бежал, стараясь не упустить из вида юркую спину паренька.
— Осторожно!
Предупреждение едва не запоздало. Продравшись сквозь заросли малины, беглец выскочил на край глубокого оврага, окруженного могучими узловатыми елями. Дно густо поросло лопухами. Уилл, ловко пробежал по краю, спрыгнул вниз и махнул рукой, призывая рыцаря последовать его примеру.
— Чтоб меня, — глухо пробормотал ди Тулл.
Взяв в руки перевязь со шпагой, он прыгнул вниз, стараясь не втыкать каблуки глубоко, чтобы следы не были столь заметны. Из оврага наверх вела едва намеченная тропа, полностью скрытая от глаз лопухами. Выбравшись наверх и пробежав между деревьями еще шагов пятьдесят, мальчишка перестал дергаться и спешить. Зато на ходу принялся объяснять, что привело его под окна старосты с заряженным самострелом в руках.
— Вас, ваша милость, не продавал никто, — шмыгая носом, рассказывал Уилл. Время от времени он поглядывал на экзекутора, чтобы убедиться, что тот слушает. — Мы люди небогатые, но честные. Просто Зифф, старый болтун, как выпьет, сразу хвастать начинает. Лучше бы ему язык оторвало, а не руку! Мы на ярмарку в Минфелд ездили — зерна продать и прикупить чего по хозяйству. А без Зиффа в такой поездке как? Он же, как отец говорит, бабья натура! С любой цены грош да собьет. Удачно поторговали, значит, и на ночлег остановились. Ну, Зифф вечерком пива хлебнул и рот свой раззявил. Начал хвастать, мол, у нас Черного пастыря бревном пришибло, так мертвяки взбунтовались и человечины захотели. А мужики их порешили всех. Только не одни, а с помощью могучего рыцаря из Башни Пламени, что пришел с блажной девицей — это не я, Зифф так про вашу леди говорил!
— Скотина, — выругался Кастор.
Его разозлило вовсе не оскорбление, нанесенное Яне. Куда больше экзекутора взбесило, как просто и глупо пьяный мужлан выдал их. Рыцарь с девицей не от мира сего! Именно по таким приметам их небось сейчас ищут по всему Фронтиру.
— Все бы ничего — кто же старому пердуну поверит? А вот нашелся один. Сам весь в черном, рябой, точно после оспы, взял Зиффа за глотку и давай спрашивать. Отец с кузнецом дернулись было на подмогу, а только и рябой оказался не один. Тут же еще пара дружков обозначилась. При шпагах, с пистолетами. А потом и дворянин вышел.
— Дворянин? — переспросил Кастор, поймав рукой ветку, едва не стеганувшую его в пах.
— Ей-богу, не вру. Не сильно важный только. И не местный. Он вроде среди этих четверых главным был, да только рябой его ни во что не ставил. Приказывал, как слуге, хотя у самого ни цепи дворянской, ни стигмы какой.
— Что именно он приказал? Ты слышал?
— Да. Я под стол как раз залез, ножик обронил, они меня и не заметили. Рябой сказал дворянину: «Кажись, наша девочка объявилась. Пусть рыжий готовит дурней бесноватого. Проводник для него уже есть».
— Погоди! — сказал ди Тулл, чувствуя, как от волнения изменился голос- Ты уверен, что он сказал «дурней бесноватого»? Именно так, а не «бесноватых дурней», например?
— Я слово в слово запомнил и повторил, — обиделся мальчишка.
— Бесноватый, — медленно произнес Кастор. Бесноватый.
Его милость Иероним фон Тальк, владелец Луговичей, Йонка, Сальдарии и Зеленых Бродов, из-за приступов необузданной жестокости известный как Бесноватый барон. Один из многих Мятежных князей Фронтира. Человек, чье имя Кастор на всю жизнь запомнил после схватки на пароме. Монтарон и люди барона, от руки которых погиб брат Тайрик. С неожиданной ясностью Кастор вспомнил лицо одного из тех мерзавцев.
Еще бы! Ведь это ему рыцарь полчаса назад сдал меч и пистолет!
«Фон Тальк», — ударами сердца застучало в висках.
Барон снова участвует (и снова на побегушках!) в охоте за девушкой, чья ценность превысила ценность целого воинского братства.
Фон Тальк.
Кастор прикусил губу так сильно, что ощутил во рту солоноватый привкус. Что ж, теперь он, по крайней мере, избавлен от необходимости выбирать, куда идти дальше. Выбор сделали за него — и Тасканьо Рыддик, граф Нирскии, подождет. Как подождет и проверка на прочность старой дружбы, которая — чего греха таить! — вполне могла поизноситься со временем.
Прежде придется нанести другой визит.
Кровь на губах придала улыбке рыцаря истинную кровожадность.
Сейчас, когда появилась четкая цель, голова ди Тулла заработала в привычном ритме. Теперь рыцарь знал, куда идти и что делать. Отдельные фрагменты сложились в единую картину, вычерченную ясно и детально, словно план военной кампании.
«Прежде надо убедиться, что ублюдки в деревне не опознали странную девушку и не попытаются увезти ее с собой, — хладнокровно обдумывал он свои действия, в то же время прислушиваясь к рассказу Уилла. — Попрошу мальчишку вывести окольным путем на дорогу и встречу их там. Самострел, пистолет, внезапность… достаточно будет убить одного-двух, чтобы остальные бросились врассыпную».
— …а когда дворянин ушел, тот, рябой, снова Зиффу говорить начал. Тихо, как змея, шипел: мол, поведешь моих друзей к себе в деревню и укажешь, где рыцарь. Он-де государственный преступник, в трех княжествах вне закона объявлен, а девка — та и вовсе ведьма, даже Черной Церковью проклятая. Если все гладко будет, тебя, говорит, монетой побалуют. А нет… Тут я совсем притих: слышу, он нож вытащил. И говорит, как яд льет — был ты безруким, станешь еще и безглазым. И друзья тебе компанию составят, чтоб в потемках одному блуждать не скучно было. Это он про отца с кузнецом, значит. После появился рыжий… — Паренек на мгновение запнулся, видимо вспомнив, что недавно убил человека.-…Рыжий тот уже с людьми был. Они наших во двор вытолкали, даже вещи забрать не дали, на телегу посадили, сами верхом двинулись. А я все под столом сидел. Отец про меня и словом не обмолвился. Я тогда сам все понял. Уилл, сказал бы мне отец, надо рыцаря предупредить! Долг кровный отдать! Ну, я и побежал что было духу. Но только они конные, а я — хоть и напрямик, по тропам известным, да все-таки пехом. Обошел их совсем чуть-чуть.
— Раз обошел, что ж сразу не предупредил? — Так ведь я ее первой встретил! И сразу в лес вывел, по-тихому, чтоб никого не заполошить.
— Ее?
Вслед за мальчишкой Кастор перелез через огромное рухнувшее дерево с вывороченными корнями, сделал шаг и… едва не наступил на голову человеку. Тот прятался в образовавшейся после падения дерева яме, прикрытой сверху еловыми лапами. На мгновение экзекутор почувствовал себя так, словно получил удар под ложечку: ни вздохнуть, ни шевельнуться.
Из ямы на него испуганно смотрели небесные глаза Яны.
«Трофей»… то есть она, девушка, — здесь! Ей ничего не грозит. Ни похотливые лапы наемников, ни их ножи!
— Отец у меня что говорит? Чего люди не знают, того и разболтать не могут! — Мальчишка улыбался.
Кастор молчал.
— Только думал, успею вас предупредить раньше, чем эти прискачут, да не вышло, — добавил Уилл виновато.
Яна поднялась на ноги, раздвинула ветки и неуверенно улыбнулась экзекутору. Голубые глаза казались бездонными. Ди Тулл вдруг почувствовал разом и жалость, и нежность к этому юному созданию, почти еще ребенку, волей судьбы оказавшемуся в водовороте страшных событий.
Эти чувства застигли рыцаря врасплох. Беззащитная и одинокая. Одна против враждебного мира, где даже он, ди Тулл, был ей не столько друг и защитник, сколько свирепый сторожевой пес, охраняющий хозяйское добро. Просто солдат, заинтересованный в том, чтобы она оставалась возле него как можно дольше. Человек, готовый отдать ее на поругание толпе мародеров, лишь бы это позволило выиграть время, необходимое для ответного удара. «Трофей»…
Он сцепил зубы и помотал головой, пытаясь отогнать непрошеные мысли. Не вышло. Злые и безжалостные, они жалили его изнутри, как разъяренные осы. Быстро же рыцарь Башни превратился в того, кем был до вступления в братство! В хладнокровного и расчетливого корсара, чье имя, несмотря на юные года, некогда гремело над Западными морями. В циничного наемника, на пару с Тасканьо резавшего глотки всем без разбора, лишь бы за то платили.
А ведь считается, что, вступая в орден, ты навсегда хоронишь свое прошлое…
Вспомнив, кому он обязан спасением девушки, Кастор повернулся к Уиллу и в порыве благодарности схватил парнишку за плечи.
— Парень, да ты понимаешь, что ты сделал?! — закричал Кастор, тряся его, как игрушку. — Понимаешь?!
— Я же как лучше хотел! — перепугавшись, залепетал Уилл. — Ваша милость! Вы же мне жизнь спасли… там, в амбаре… ой, больно!
Опомнившись, Кастор отпустил мальчишку. Привалился спиной к огромным корням.
— Мальчик мой, — произнес он медленно. — За спасение жизни ты со мной сегодня рассчитался сполна. И теперь уже я перед тобой в неоплатном долгу. Слышишь?!
Вспомнив о кошельке, взятом с трупа рыжего убийцы, ди Тулл полез в карман. Затем высыпал на ладонь больше половины содержимого.
— Это тебе. Глаза парнишки округлились — он, наверное, никогда не видел столько золота. Собственно, он вообще золотые монеты видел лишь пару раз в жизни, на ярмарке, и даже не представлял толком, что за богатство свалилось на его голову. Кастор невесело улыбнулся: он-то понимал, что такие деньжищи никому в Мышиных Норках и не снились. Крестьяне рождались, жили, платили подати медью и серебром и умирали, так никогда и не подержав в руках желтого металла.
Впрочем, учитывая, сколько зла приносит золото людям, может, оно и к лучшему.
— Думаю, здесь хватит, чтобы покрыть весь ущерб, что нанесут эти… наемники, — сказал ди Тулл. — Спрячь и никому не показывай: отдашь отцу, когда все уляжется. Я понял, он у тебя мужик сметливый, придумает, как с толком распорядиться.
— Ясное дело! — горделиво кивнул паренек. Он совсем освоился рядом с рыцарем.
— А вы, ваша милость, глядите: чтобы на Змеев тракт вы браться, надо по левую руку забирать, пока в болотину не упретесь. А там, коли тропы не знаете — так откуда вам и знать-то? — просто края держитесь. Крюк, конечно, будет изрядный, но все одно на дорогу выйдете. Я бы и сам проводил, но мне надо мамку с сестрой проведать. Я ведь их это тоже… на всякий случай из деревни вывел. Самыми первыми, значит.
Ди Тулл не сдержал усмешки.
А мальчишка-то далеко пойдет: не трусливого десятка, расчетливый и циничный, готовый на все ради тех, кого считает близкими. Чтобы обезопасить мать и сестру, он не стал поднимать переполох в деревне, справедливо рассудив, что, пока будут гонять чужих матерей и сестер, его родных никто не хватится. А чтобы защитить себя от мести соседей — подстраховался: рыцаря с леди вывел. Спасал, мол, жизнь высокородному нобилю, потому прочих предупредить не успел!
Кто же за такое спросит?
— Спасибо. А теперь беги давай. Возле нас оставаться долго — опасно.
Напоследок бывший старший экзекутор протянул ладонь и, как равный равному, пожал мальчишке руку. Тот заулыбался, важно расправил плечи, затем повернулся и исчез в чаще.
Ди Тулл посмотрел на Яну:
— Идем?
Впервые со дня их встречи это был не приказ, а вопрос.
Кастор вдруг понял, что, несмотря на все неприятности, доставленные девчонкой, он больше не хочет вести себя с ней как с одушевленной куклой. Как с «трофеем». Кто из ныне живущих был ей сейчас ближе, чем он? Конечно, ее будущее — полная неопределенность, что с ним, что без него, но… женщине все-таки нужна крепкая мужская спина, за которой можно укрыться. И потом, разве с момента гибели Башни он перестал быть рыцарем?
Экзекутор протянул руку и осторожно взял девушку под локоть. Задумавшись, он даже не заметил одной странной вещи: левое плечо с какого-то момента перестало болеть. Совсем.
И больше оно болеть уже не будет — на месте подживающей раны не осталось даже крохотного шрама. Точно раны никогда и не было. Кастор убедится в этом позже. Всего-то через пару часов.
— Куда?
Кажется, она заговорила с ним впервые за последние несколько дней. Что ж, это обнадеживает. Значит, она не совсем… э-э, сомнамбула.
— Необходимо нанести визит одному нашему общему знакомому.
Он сказал это ровно и спокойно, но Яна вздрогнула, заметив, как изменилось лицо рыцаря. Выросшая в закрытом монастыре, проведшая детство и отрочество под воздействием приглушающих чувства зелий, она совсем не разбиралась в людях, в их мотивах и поступках. Душа ее осталась незрелой — она не всегда могла отличить хорошее от плохого, а о жизни внешнего мира долгое время знала только по книгам, которые ей иногда позволяли читать. Но темная энергия, исходившая от ди Тулла, убедила Яну: кем бы ни был этот знакомый, он не обрадуется встрече с рыцарем.
Девушка была недалека от истины.
Имя человека, с которым им предстояло встретиться, огнем горело в мозгу Кастора.
Фон Тальк.
Иероним фон Тальк.
Владелец Луговичей, Йонка, Сальдарии и Зеленых Бродов.
Бесноватый барон.
Кастор ди Тулл — старший экзекутор, командир дружины, более не существующей; рыцарь ордена, в одночасье разгромленного; служитель братства, канувшего в Лету, — теперь он знал, кому предъявить счет за все свои потери! И если бы барон Иероним фон Тальк, опрометчиво позволивший втянуть себя в некую игру, где сам значил меньше чем пешка, сейчас умудрился заглянуть в глаза экзекутора, он бы сразу понял — время заказывать погребальный саван.
Но на тот момент рыцаря и барона разделяли пространство и время.
Несколько дней и пара сотен лиг.

ГЛОССАРИЙ

Алая компания  — партия борцов за независимость Наола, Образована Виктором Ульпином из дворян Наола, поддерживавших Ур. Считается, что алый — цвет свободы. В результате бойцы щеголяли этим цветом — шейные платки, камзолы, чулки, конские попоны, перевязи и т. д. Было две Алых компании, Старая и Новая. Та война шла с переменным успехом, но, в конце концов удача склонилась на сторону Ура, Блистательного и Проклятого. В результате Наол оказался под протекторатом Ура, хотя официально считается независимым герцогством.
Арбория  — молодое государство, образовавшееся на базе арборийских (по языку родственных гейворийским) племен. Первоначально в Арборию входили Бакрия и оба Тарна, Северный и Южный, но они отделились в результате гражданских войн, рейдов гейворийцев и прочих бед. Основной вид деятельности арборийцев — земледелие. Арборийцы рослые высокие люди, светлокожие, светловолосые.
Бакрия  — небольшое, сравнительно недавно образовавшееся государство на границе Бакрийских топей, отделяющих западные страны от Пустошей,  населенных кочевыми кланами орков. Некогда — пограничная провинция Арбории (Бакрийская Марка), отпавшая в ходе гражданской войны. В Бакрии осело много переселенцев из Ханнарии, Гейвории, Тортар-Эреба и т. д., поэтому там сейчас смешанный состав населения. Бакрийцы славятся меткой стрельбой, из них получаются хорошие разведчики и следопыты.
Титул главы Бакрии сохранился как маркграф.
Бунт Кроканов  — переворот в городе Лютеция, закончившийся свержением династии Барбуа и установлением правления Совета четырех. Совет избирается раз в десять лет всеобщим волеизъявлением граждан города. Несмотря на то, что бунт был направлен против высшей аристократии Лютеции, социалистов среди Кроканов оказалось немного. Аристократия сумела частично сохранить свое влияние в Лютеции, согласившись, однако, принять Хартию Кроканов, уравнивающую нобилей в основных правах с простыми гражданами. Роялисты же были жестоко истреблены в первые годы правления Совета четырех, часть бежала в Ур и во Фронтир.
Бунт Нечисти  — страшная трагедия почти двухсотлетней давности, во время которой погиб каждый десятый житель Ура. Из-за нестабильности пространства, огромного количества законно и незаконно анимированных мертвых и недостаточного контроля за магами, формы жизни (и нежизни), по своей природе враждебные человеку, но мирно существовавшие в Уре благодаря магической обработке, вдруг обрели свободу. Они вырвались из-под контроля смертных и начали кровавую бойню. Остановить разбушевавшуюся нечисть смогла только Черная Рать во главе с Джаксом Слотером. Однако до того как подоспели наемники, нападения нежити и чудовищ сдерживало городское ополчение, которое возглавил Тор Ванаген. Позже он получил прозвище Тор-Бесоборец и был канонизирован мессианской (Строгой) Церковью.
Война кланов  — последнее крупное столкновение кланов Древней крови, которое пережили только четыре семьи — Слотеры, Морганы, Малиганы и Треверсы. Остальные кланы были либо уничтожены, либо рассеяны — от них остались лишь одиночки, не всегда даже подозревающие о своем происхождении.
Второй департамент  — совмещает функции службы безопасности и внешней разведки Ура. Возглавляет Второй департамент вице-канцлер герцог Витар Дормунд. И лишь не многие знают истинное имя этого человека. Витар Слотер, известный среди четырех кланов Древней крови как Человеколюб.
Выродки  — так обычные люди называют выходцев из кланов Древней крови — то есть Малиганов, Треверсов, Слотеров и Морганов. Конечно, за спиной, отнюдь не в лицо.
Гейвория  — лесной массив на юго-западе, отделяющий протекторат Ура от прочих западных стран. Единой государственной системы нет — несколько мелких королевств, формально объединенных Союзом Гейворийских Племен, некогда заложенным легендарным Хормаком-Варваром. Гейвория является естественным щитом Ура от народов, населяющих Юго-Восточную равнину (Долкасию),  лежащую между Арборией  и Тортар-Эребом. 
Гетто  — см. Квартал Склепов. 
Гильдия Перевозчиков  — корпорация, работающая в связке с Кланом Малиганов. Контролирует Свинцовые тропы, стационарные Портальные врата для дальней телепортации, а также крупные грузовые перевозки по всей территории, находящейся под протекторатом Ура.
Голем  — искусственный человек, оживленный с помощью колдовства. Может быть изготовлен из глины, камня, меди, дерева, бронзы и т. д. Клан Малиганов специализируется на производстве големов.
Големобиль  — одно из модных веяний Ура. Разработан гильдией Перевозчиков. Представляет собой самодвижущиеся крытые экипажи, где в качестве тягловой силы задействованы небольшие големы. Производство големобиля достаточно дорогое удовольствие, кроме того, периодически требуется обновлять заклинание, поддерживающее жизнь в големе. Возница, управляющий големобилем, должен пройти соответствующее обучение в Гильдии. В настоящее время големобили распространены только в Уре, хотя и в Лютеции начали появляться големы-рикши.
Граппа  — лютецианский алкогольный напиток. Изготавливается из винограда. Очень крепкий (виноградная водка).
Гуль  — существо, пожирающее трупы. Обладает ужасной внешностью и синеватой скользкой кожей. Живет в пещерах и колодцах, на полях сражений. Иногда нападает и на живых людей.
Департамент гуманоидных рас  — один из многочисленных Департаментов в структуре магистрата Ура, который отвечает за урегулирование конфликтов между разумными человекоподобными расами.
Департамент пассажирских перебросок  — транспортная структура Ура, созданная Магистратом. ДПП контролирует сеть магических порталов, связывающих различные кварталы Ура, а также некоторые его провинции. Переброска по городу осуществляется через специальные кабинки, управляемые магом-чиновником. Переброска за пределы Ура обходится очень дорого и, как правило, используется только в экстренных случаях, а также в нуждах государства. Каждый, кто пользуется порталом ДПП, автоматически страхуется магистратом.
См. также Принцип телепортации. 
Джотта  — Камень-Сердце клана Малиганов. Каменная глыба, средоточие мощи и памяти клана, обладающая собственной личностью. Во время последней Войны кланов Джотта был уничтожен. До сих пор неизвестно, как Слотерам это удалось провернуть. Падение своего могущества Малиганы напрямую связывают со смертью Камня-Сердца. Сейчас в Чертоге тысячи ответов обитает призрак Джотты.
Долкасия  — юго-восточная равнина между Арборией и Тортар-Эребом, на севере граничащая с Гейворийскими лесами, разодранная на множество мелких карликовых государств, образованных народами, родственными гейворийцам — долкасианцами, бргеами, снордами и т. д.
Желтая чума  — страшная заразная болезнь. Считается, что насылается магическим путем.
Зверемастер  — см. Сагаразат-Каддах. 
Дружина  — от уст. фронт. Кriegsgefolge. Распространенное во Фронтире название наемных отрядов варваров, поступивших на службу Мятежному князю. Также принято называть боевые отряды ордена экзекуторов.  Во главе каждой дружины стоит старший экзекутор.
Испытание на Крови  — проверка на принадлежность к клану, обязательна для каждого Слотера, достигшего совершеннолетия.
Квартал  Склепов — территория, официально отведенная магистратом Ура для проживания неживых созданий, преимущественно — вампиров и вампироподобных существ. Квартал Склепов огорожен высоким сплошным забором, который защищает мертвых от живых (а не наоборот). Патрулируется констеблями. Обитатели квартала Склепов формально уравнены в правах с другими (живыми) гражданами Ура, но обязаны носить в груди четыре серебряных скрижали запрета и ночевать в пронумерованных магистратом гробах.
Констебль  — вампир на службе Второго департамента Ура. В отличие от обычных легальных вампиров носит только одну скрижаль, запрещающую воспроизводить других вампиров. Констеблей посылают охотиться на наиболее опасных преступников, заочно приговоренных к смерти. Вампиры-полицейские выискивают свою жертву по запаху крови, как ищейки.
Ковен Ура  (колдовской Ковен Ура) — сообщество магов-чиновников, официально состоящих на службе магистрата Ура. Контролирует деятельность заклинателей, колдунов, магов, ведьм и фокусников на территории города. Выдает лицензии на магическую практику в пределах города, создание магических предметов и скрученных заклинаний.  Чиновники Ковена занимаются обработкой демонов и других инфернальных созданий, реанимацией зомби для государственных нужд, воскрешением убитых для проведения дознания, созданием магических технологий и предметов, необходимых для жизни Блистательного и Проклятого и т. д. Тщательно следят за соблюдением всех правил и запретов, установленных для магов. Отличительный знак мага-чиновника — серебряная цепь с медальоном, на которой выбит символ — рука, укрощающая молнию.
Кровосмешение  — слово из лексикона Древней крови. Под кровосмешением в кланах понимают не близкородственные сексуальные отношения, как у людей, а наоборот — дальнородственные, каковыми являются отношения между Морганами и Слотерами или, скажем, Малиганами и Слотерами.
Кэр-Кадазанг  — родовой Замок Слотеров. Огромная мрачная резиденция, окруженная атмосферой сверхъестественного ужаса. Вместилище силы и могущества клана. Именно там находится Кэр, Камень-Сердце Слотеров.
Лоа  — невидимые духи. Лоа неисчислимы, как песок на морском берегу, и у каждого есть свой знак, имя и предназначение. Одно из материальных воплощений лоа — бес или имп.
Логово  — родовая твердыня Малиганов, практически разрушенная во время последней Войны кланов.  Уцелела только западная башня и подземелья замка. Сейчас в Логове не слишком много обитателей.
Лютеция  — город-государство с республиканской формой правления, основной соперник Ура. Управляется всенародно избираемым Советом четырех, который представ ляет четыре сословия: аристократию, простых горожан, духовенство и армию.
Магесин  — клавишный музыкальный инструмент. Каждой клавише соответствует определенный бес с голосом некоей высоты. Фактически играющий на магесине управляет целым хором бесов.
Магимат  — магический материал. Магическая обработка существ получила в Уре огромное распространение.
Мессианская (Строгая) Церковь  — классическая церковь в мире Слотеров. В основе ее лежит вера в загробную жизнь, в допуск праведно живших на небо, в Вирий Небесный, затворенный накануне битвы четырех Архангелов с шестью Герцогами ада. Ныне души праведников не могут покинуть мир и ожидают своего часа, пребывая в Лимбосе — эдаком мистическом межмирье. Считается, что мессия, прихода которого ожидает Строгая Церковь, низвергнет Цитадели и уничтожит Герцогов, положив конец незавершенной битве Света и Тьмы. Тем самым Зарок будет соблюден и Небесный Вирий вновь отворится, чтобы принять души праведников.
Мессир  — уважительное обращение к любому дворянину, даже если тот вовсе не рыцарь. Иногда с добавлением титула: мессир граф, мессир барон.
Магистрат  — бюрократическая структура, отвечающая за жизнь Ура в пределах городских стен (внешняя политика Ура — прерогатива короля). Магистрат принимает законы, обязательные для исполнения на территории Блистательного и Проклятого. Магистрат обеспечивает и координирует деятельность служб, необходимых для нормальной жизнедеятельности города.
Раз в семь лет в Уре проводятся выборы городских чиновников.
Магический самопал  — боевой магический жезл, в который упакованы мощные атакующие заклинания, как правило, молнии и огненные стрелы. Довольно распространенное в Уре оружие, хотя и не самое надежное — внешние магические раздражители могут заставить самопал сработать независимо от желания носителя.
Мажордом  — чиновник, назначенный феодалом, который распоряжался владениями феодала в его отсутствие (в том числе и военной силой).
Малиган-Отель  — городок неподалеку от Ура. Основан после завершения Войны кланов, в ходе которой подверглось разрушению Логово — родовой замок Малиганов. На данный момент Малиган-Отель — родовая резиденция и одновременно деловой центр клана.
Мастер Тотема  — колдун, состоящий на службе Сагара-зат-Каддаха, Зверемастера (см. Сагаразат-Каддах).  Мастера обладают способностью создавать слуг Тотема. Одновременно Сагаразат-Каддаху могут служить не более 13 Мастеров, сильнейший из которых становится Сосудом Каддаха и воплощает в себе саму сущность Зверемастера.
Монаршие Чертоги  — дворец и личная резиденция королей Ура. В настоящее время — Джордана IIIи его регента, герцога Хорина.
Неел  — см. Оплот. 
Носферату  — общее название для вампиров и им подобных созданий. Также общее название для обитателей гетто. 
Ночные Ангелы  — преступный синдикат Ура, объединяющий преступные организации города и даже представляющий их интересы в тайных переговорах с магистратом (официально конечно же Ночные Ангелы не существуют).
Оплот (Урский Оплот)  — город-крепость на границе Фронтира и Тортар-Эреба. Полностью укомплектован ура-нийскими солдатами, спроектирован и построен после вой-ны Ура с Тортар-Эребом, едва не закончившейся осадой Ура. Оплот занимает важное стратегическое положение между Гейворийскими лесами и Большим Кряжем, подобно пробке затыкая горловину выхода Тортар-Эреба к Фронтиру. Недалеко от Оплота находится город Неел, снабжающий его продовольствием, там и состоялось подписание Нееловского пакта.
Орден инквизиторов  — орден монахов-воинов. Формально орден находится под рукой мессианской Церкви, однако на самом деле почти независим. Инквизиторы охраняют церкви и аббатства, сопровождают миссионеров, зачищают кладбища, громят шабаши, но при всем этом не препятствуют действиям Черной Церкви — если, конечно, они законны. Орден управляется Верховным инквизитором (официальная резиденция находится в Лютеции, из Ура инквизиторов выдворили Слотеры), которому подчиняются шесть Великих инквизиторов. Боевые отряды инквизиторов разбросаны по всему миру. Чаще всего они находятся на содержании аббатств или местных дворян. Инквизиторы активно истребляют нечисть и нежить, как, впрочем, и их заклятые враги экзекуторы. 
Орден экзекуторов (орден Очищающего Пламени)  — много лет назад большая группа воинов и магов отделилась от Ордена инквизиторов, не желая мириться с теорией допустимого зла. В отличие от инквизиторов, экзекуторы никогда не считались с Черной Церковью и неоднократно нападали на ее служителей и почитателей. Экзекуторы не зависят ни от государств, ни от церквей. Согласно Нееловскому пакту орден обладает полным суверенитетом, и (формально как минимум) его рыцарям должны оказывать помощь подданные всех государств, подписавших пакт: Ура, Лютеции и городов, входящих в протекторат этих государств. Штаб-квартирой ордена является Башня, расположенная в землях Фронтира (к северо-востоку от Китара). Глава ордена — магистр, которому помогают два гранд-мастера — маг и воин.
Пайзацы  — верительные пластины или бирки в Тортар-Эребе. Изготавливаются из серебра и золота. Золотой пайзац — удостоверение чиновника высшего ранга.
Палаты правосудия  — резиденция судебной власти Ура. По совместительству — штаб-квартира городской стражи, где работают и тренируются Псы правосудия.  Палаты представляют собой символ закона и законности в городе. Судьи Ура, Блистательного и Проклятого, формально не подотчетны никому. Выше них стоит только Закон.
Питер Брайгель  — знаменитый живописец. Представитель «бытового жанра» в живописи. Еще у него множество картин, выполненных в черно-красных тонах, с резкими, изломанными фигурами людей: «Оспа», «Война», «Слепые поводыри», «Падение ангелов».
Пнедория  — островное государство. Обладает могучим военным флотом, который уверенно бороздит все моря и океаны и неоднократно громил флот Братства Каракатицы. Корсары Пнедории нагоняют страх почище любых пиратов. Впрочем, в последнее время Пнедория все больше тяготеет к торговле с далекими южными странами, такими, как Васира и Чаракудра (Чаракудраш). Некогда Пнедория была колонией Ура, но со временем колонисты ассимилировались с местным населением (меккурийцами) и провозгласили независимость от метрополии. Именно с Пнедории меккурианские боккоры (из числа тех, что сохранили чистую кровь) принесли в Ур искусство вуду. Пнедорийцы высокие, с темной кожей и правильными чертами лица. Очень часто среди них попадаются светловолосые люди. Меккурианцы — чернокожие и дикие.
Повелители крови  — высшие вампиры, титул. В гетто к Повелителям крови относят некромейстера и четырех Баронов крови.
Принцип телепортации  — магия порталов достаточно хорошо изучена в Уре и широко применяется, в том числе и вбытовых целях. Персональные порталы без специальных инструментов и специальных жертвоприношений могут создавать только очень сильные маги. Вообще же для успешной телепортации необходимы портальные врата, установленные в двух точках — начальной и конечной. Активация врат требует принесения жертвы, от нескольких капель крови до цыпленка (в пределах Ура). Переброска на дальнее расстояние требует больше — вплоть до человеческой жертвы. Маги и колдуны стараются не пользоваться портальными вратами (только индивидуальными порталами), поскольку они неадекватно реагируют на магический талант. Еще хуже порталы реагируют на Древнюю кровь. В остальных случаях портальные врата достаточно стабильны, хотя инциденты, когда они сбоят, не так уж редки.
Псы  правосудия — офицеры городской стражи, служащие в Палатах правосудия.  Псы проходят специальную магическую обработку, которая делает их более сильными и быстрыми, нежели обычные смертные. Экипированные специальными талисманами, разработанными Колдовским Ковеном Ура, Псы правосудия практически полностью иммунированы от воздействия магии. Поступая на службу в Палаты, Псы правосудия принимают присягу, которая скрепляется кровью и не позволяет им самим преступить закон. Стандартная форма Псов правосудия — длинные малиновые плащи с вышитыми на них изображениями меча с двумя клинками, выходящими из одной рукояти. На первом вышито Кара, на втором — Оберег.
Пустоши  — огромные равнины далеко на востоке Ура. Населены кочующими кланами орков-скотоводов, которые регулярно совершают грабительские набеги на приграничные поселения Ура.
Рамбург  — один из чисто уранийских городов на территории Фронтира. Имеет сильный речной флот, благодаря которому контролирует торговлю по реке Суне и ее притокам, а также озеро Диппе.
Рокантон  — шлем с широкими железными краями (у разных мастеров выгнуты на разный манер) и высоким железным гребнем.
Роланд Дюфайе, герцог Эмберли  — знаменитый лютецианский полководец, родом из Ура. В возрасте двенадцати лет потерял семью в результате нападения, замаскированного под налет нелегальных вампиров. На самом деле это провернули кровники Эмберли — Кларенс и Джек Антрега. В бойне Роланд сумел бежать и вынести на руках двухлетнюю сестру — Элисию. После Роланд был тайно вывезен друзьями семьи в Тортар-Эреб, а оттуда в возрасте 13 лет перебрался в Лютецию. Элисию увезли в Пнедорию. Только через много лет Роланд узнал о ее судьбе.
Дюфайе участвовал в двенадцати военных кампаниях — в том числе последней по времени войне за Фронтир, где сражался против Виктора Ульпина, Белого Герцога.
Закончил жизнь в изгнании, в полной нищете. В последние годы болел, долго и трудно писал трактат «О войне». Предложение Баззеды Светлого — стать во главе его армии Роланд отверг, уже будучи изгнанником, без средств к существованию. Однако прошел слух, что Роланд вот-вот возглавит войско Баззеды. И Эмберли как-то уж очень скоропостижно скончался. По слухам, он был отравлен. И замешаны в его смерти лютецианцы.
Сагаразат-Каддах (Зверемастер)  — таинственное создание, возглавляющее небольшой, но влиятельный и опасный культ, зародившийся далеко на юге. Отличительной чертой культа является искусство управления практически любыми живыми созданиями, включая все виды ликантропов. Считается, что Зверемастер воплощает в себе истинную животную сущность. Из-за этого к культу часто примыкают небольшие группы друидов.
В настоящее время культ Каддаха крепко обосновался в Тортар-Эребе.
Основной силой культа считаются контролируемые Мастерами слуги Тотемов — демонические воины-агенты, выполняющие различные поручения во имя Каддаха, не считаясь с опасностями и сложностями. Слуги Тотемов собирают артефакты и уникальные магические предметы, пытаясь отыскать нечто, представляющее великую ценность для Зверемастера. Истинную цель поисков не знает никто.
Сантагия (Сантагские острова)  — островное государство на северо-востоке Ура. Бедная природными ресурсами, не сумевшая развить торговлю, не имеющая могучего флота (за чем активно следит Пнедория),  Сантагия располагает единственным ресурсом — свирепой и отважной наемной пехотой, прославившейся своей выдержкой, надежностью и умением переносить все тяготы войны. Сантагские полки бьются под флагами всего мира, иной раз и друг с другом и хранят верность нанимателям, пока те им платят. Но дисциплинированные на войне сантагцы страшно темпераментные люди в жизни, вспыльчивые, воинственные и драчливые. Невысокие, но крепкие и ловкие, смуглокожие (хоть и не всегда) и жилистые.
Свинцовая тропа (Свинчатка)  — сплошная полоса свинца шириной под три метра. Служит дорогой для «топтуна».  На свинец наложено заклятие, чтобы он стал твердым и выдержал вес голема и вагонов. Поэтому Свинчатка практически белая и блестит. Точно посередине полотна дороги идет неглубокий направляющий желоб. В днище каждого вагона есть ведущий шток, который идет по этому желобу и держит курс.
Скрижализапрета  — специальные магические имплантаты, разработанные Ковеном Ура для того, чтобы контролировать вампиров. Как правило, используются четыре скрижали (четыре запрета) — на трансформацию (превращение в летучую мышь или волка), на воспроизведение себе подобных (создание новых вампиров), на питие человеческой крови, на использование гипнотических способностей.
Слуга Тотема  — воин-агент культа Сагаразат-Каддаха, раб создавшего его Мастера. Слуга Тотема представляет собой симбиоз человека и демона, чьи души навечно связаны вместе. Согласившись впустить в себя демоническую сущность, слуга утрачивает прежнюю личность и воспоминания о прежней жизни, превращаясь в новое создание — более сильное, более быстрое и более живучее, чем обычный смертный. Кроме того, сущность демона наделяет слугу определенными сверхъестественными способностями (в каждом случае — индивидуальными), но одновременно и навлекает на него определенное проклятие (опять-таки уникальное). Отличительным признаком слуг Тотема являются живые татуировки, покрывающие их тела. Это одновременно и оружие слуги, и поводок, на котором держит его Мастер.
Талант  — это способность, которой обладают только носители Древней крови, способность, которая отличает их от обычных людей. Они все — колдуны, оборотни и чернокнижники. Для каждого Талант индивидуален.
Тарн Северный  — город-полис, удерживающий обширную Тарнскую долину. Там процветает животноводство, сыроделие, ведется активная меновая торговля с Арборией (продукты земледелия). Кроме того, через Северный Тарн идет торговля с западными странами, поэтому второе название города — Серебряные Врата. Некогда входил в состав Арбории.
Тарн Южный  — город-полис, приткнувшийся к Келионскому высокогорью. Славится своими виноградниками и винами, а также высококачественной сталью и изделиями оружейников. Тарнское вино и тарнское оружие считаются одними из лучших в мире. Некогда входил в состав Арбории. Отделился. Формально Южный Тарн входит в зону протектората Ура, но уранийский гарнизон там никогда не превышал сотни человек.
Тарнское вино  — см. Тарн Южный. 
Тессирование пространства  — то есть разделение его.
Тиврель  — провинция далеко на западе Ура, на границе протектората Блистательного и Проклятого, земли баронов ад'Гарретов. Из-за близости орочьих Пустошей заселение Тиврели идет очень медленно.
«Топтун»  — огромный голем, тянущий за собой вагоны. См. Свинцовая тропа. 
Тортар-Эреб  — страну можно охарактеризовать как «восточная деспотия». Развитие пороха лишило консервативный Тортар-Эреб его главного преимущества — тяжелой (но не рыцарской) кавалерии, дополненной полками конных лучников, и ныне государство, потерпев поражение в последней серии войн, переживает упадок. Впрочем, к моменту событий ДТ на престол взошел новый султан — хитроумный интриган Баззеда Злокозненный, который проводит реформу в армии и экономике, активно сталкивает лбами соседей и поддерживает Черную Церковь.
Тортар-эребцы  (эребеи), как правило, смуглолицые, с намасленными бородами, выкрашенными охрой, темными глазами. За Тортар-Эребом лежат союзные ему земли шегалов и баруков.
Трактат «О войне»  — знаменитый труд Роланда Дюфайе, герцога Эмберли, в котором последний изложил свои взгляды на военное искусство. Очень редкая книга. В Лютеции трактат запрещен, поскольку содержит резкие выпады против Совета четырех и самой республиканской системы. Книга издавалась маленьким тиражом в характерном переплете коричневой кожи без украшений и надписей.
Тумен  — наиболее крупная тактическая единица черемисского войска. Численность составляет обычно десять тысяч всадников. На деле солдат гораздо меньше.
Улица Чувственных Наслаждений  — улица в фешенебельном районе Ура (ближе к Монаршим Чертогам), где проживают знаменитые гетеры Блистательного и Проклятого. Неофициально находится под покровительством Второго де-партамента Ура, поскольку куртизанки часто выступают осведомительницами данной структуры.
Ульпин, Виктор  — герцог, знаменитый полководец Ура. Выдающийся стратег и тактик. Прозван Белым Герцогом.
Именно он командовал армией, отражая нашествие тортар-эребцев, до этого он нанес разгром войскам Союза гейворийских племен. Виктор Ульпин однажды доходил с войсками до стен Лютеции, но, не получив подкрепления, был вынужден отступить. Ульпин — автор множества трудов по военному искусству. Наиболее известен трактат «Белое на Красном, или Искусство побеждать», написанный им после победы над своим знаменитым противником Роландом Дюфайе. Это скорее мемуарная проза, чем учебник тактики, но его изучает и цитирует каждый уважающий себя военачальник. Трактат Ульпина написан от третьего лица: «…и тогда Ульпин вывел аркебузиров в первую линию…»
Хабория  — небольшое государство далеко на севере Ура, не входит в протекторат Блистательного и Проклятого.
Хартия Кроканов  — см. Бунт Кроканов. 
Харон-Арэгорис  — в переводе: Дурное поместье, личная резиденция Джайракса Слотера, демона-хранителя клана Слотеров.
Черная месса  — колдовской обряд, включающий в себя договор с потусторонними силами о продаже души.
Черная Рать  — несколько рот профессиональных наемников, находящихся на полном содержании магистрата Ура. Черная Рать считается одним из самых боеспособных воинских подразделений мира. Кроме того, это единственные войска, которым позволяется входить в Ур, Блистательный и Проклятый. В настоящее время Рать возглавляет Джакс Слотер. Личный состав Черной Рати расквартирован в предместьях Ура. Этот квартал считается злачным местом, пото му что наемники в свободное от службы время спускают жалование на шлюх, азартные игры, вино и т. д.
Черная Церковь  — антипод Строгой (мессианской) Церкви.  Черная Церковь также ожидает прихода мессии, но верит, что он, разрушив Башни, освободит шестерых поверженных Герцогов и поможет им установить царствие на земле. После этого задачей мессии и Герцогов станет создание Эсхолотического Легиона для штурма Небесного Вирия.
Чертова Звезда  — комета, появляющаяся раз в сто двадцать семь лет. Предвещает голод, мор, войну и прочие бедствия. У Чертовой Звезды огромный светящийся хвост.
Чертог тысячи ответов  — подземная зала, в которой обитают не нашедшие покоя души умерших Малиганов. Раньше эти души собирал в себя Джотта, Камень-Сердце.
Шлитерборг  — провинция далеко на западе Ура, владение баронов ад'Гарретов. На территории Шлитерборга расположены богатые месторождения серебра и меди, но освоение их затруднено из-за удаленности провинции и набегов орков из Пустошей.

ПРИЛОЖЕНИЕ

ПРАВОСУДИЕ УРА

ЗАПРЕТ НА САМОВОЛЬНЫЙ ВЫЗОВ СОЗДАНИЙ 
Самовольный вызов инфернальных созданий (демонов, потусторонних тварей, призраков и т. д.) наказывается ссылкой на серебряные рудники. Подобная магия истончает материю и делает Ур более уязвимым для прорыва потусторонних хтонических существ. Самовольное призывание любых созданий не одобряют также ни Черная, ни Строгая (мессианская) Церкви.
ЛЮБОВНЫЙ ПРИВОРОТ 
Запрещенный вид магии (насилие над личностью). За доказанную попытку любовного приворота публично бьют плетьми на площади и на сутки сажают голышом в клетку на обозрение толпе. Для аристократов — в знак уважения к происхождению — клетки позолоченые.
ОГРАНИЧЕНИЯ ДЛЯ ОРКОВ 
Оркам запрещено открыто носить оружие, посещать общественные заведения, собираться большими группами (больше двух). И это, в общем, разумное решение, потому что банда орков способна в приступе свойственного им буйного веселья разнести пару кварталов. Зато давший клятву верности в соответствии с традициями орк скорее умрет, чем позволит причинить вред своему нанимателю. Магистрат Ура не очень приветствует выходцев из Пустошей на улицах города.
ОСМЫСЛЕННОЕ ТЕССИРОВАНИЕ ПРОСТРАНСТВА 
Магическое преобразование реальности, создание новых миров (и измерений). Ведет к истончению материального мира, что делает возможным прорыв в Ур хтонических существ и различных неприятных тварей. Наказывается распылением. При наличии отягчающих обстоятельств — строгим распылением.
УБИЙСТВО НОСФЕРАТУ 
За доказанное убийство легального вампира по закону полагается крупный денежный штраф, а в случае невозможности его уплатить — три года каторжных работ. За извращенное убийство (с использованием церковных реликвий, святой воды, мощей и проч.) — десять лет и конфискация имущества.
НЕКРОПРАКТИКА 
Анимация мертвых простым гражданам запрещена.
ОСОБЕННОСТИ СЛОТЕРОВ 
Нельзя желать здравия Слотеру, если знаешь, кто перед тобой. Иначе умрешь еще до восхода солнца. Слотеры, как и прочие носители Древней крови, могут чувствовать магическую ауру. О присутствии волшбы их предупреждает легкое давление на виски или едва слышный звон в ухе. Но для этого необходимо сосредоточиться. Древняя кровь пахнет серой.

РЕЛИГИЯ УРА

После того как началась битва между Светом и Тьмой и Темные Ангелы восстали против Единого, Небеса были затворены. Вирий небесный оказался расколот и обрушился на землю огненным дождем и ледяным градом. Многие города и царства были разрушены. Многие народы исчезли с лица земли. И сам мир был так близок к гибели своей, что противоборствующие силы прекратили на время сражение.
Чтобы не уничтожить все, созданное Единым (устранившимся уже не только от созидания, но и от участия в управлении землей и небесами), Светлая сторона предложила Темной вариант — провести внизу, на Тверди, поединок между сильнейшими представителями обеих сил. Та сторона, которая победит, получит во владение землю и все, что на ней. Та же, что проиграет, — устранится от контроля вслед за Единым. Но чтобы во время сражения не разрушить поле боя, существа-поединщики должны были принять реальные обличья, а вместе с ними — и ограничения, налагаемые материальной оболочкой. С каждой стороны участвовало по четыре Архангела (Темные позже стали называть себя Демонами).
Со Светлой стороны в бой вступили:
Михаэль  — Ангел Силы и Праведной Мощи, принявший облик Блистающего рыцаря с пламенными мечами в обеих дланях;
Габриэль  — Ангел, являющий собой Руку созидания, Стезю божью. Он явил себя в виде Огненного Шара со множеством рук;
Рафаэль  — Ангел Чистоты и Порядка, безоружный, но едва ли не самый опасный для Тьмы из всех;
Уриэль  — Ангел Гнева и Мщения, воплощенное Лезвие Света. Самый искусный из воинов на небе и на земле. Он представлял собой Летающий клинок без рукояти, переливающийся семью цветами радуги.
Против них выступили четыре Демона: Лилит, Азазел, Велиар и Вельзевул (см. ниже).
Изначально баланс сил был не в пользу Тьмы, ибо, несмотря на могущество Велиара, искусство Азазела и колдовское умение Вельзевула, архангелы были сильнее. Лилит же и вовсе не казалась серьезным врагом. Но Велиар оказался достаточно хитер. Прежде чем началась битва, он овладел Лилит, и та, мгновенно зачав, разрешилась бременем прежде, чем стороны столкнулись. Из чрева ее вышли Бегемот и Астарот — два Демона-Чудовища, наделенные невероятной силой. И расположение сил стало Четыре на Шесть. Никто из сторон, наблюдавших за битвой, не мог вмешаться, поскольку дан был Зарок — ни Свет, ни Тьма не вправе вмешиваться в дела земные, пока исход битвы не определит победителей.
Архангелы и Демоны столкнулись. Уриэль, способный один опрокинуть первых троих поединщиков, за исключением Велиара, столкнулся с Астаротом и понял, что нашел предел своей силы. Радужный меч разрубил Демона, но и сам увяз в его плоти, и они оба пали. Азазел бесчестным ударом сразил в спину Михаэля, уже повергнувшего Бегемота, но и сам пал от руки Габриэля. Габриэль, поразив Лилит и Азазела, вступил в поединок с Вельзевулом. Рафаэль же сошелся в смертельном поединке с Велиаром. Коварный и могущественный Демон поразил Ангела Чистоты грязью, но и сам пал наземь, истощенный потребовавшимися для этого усилиями. Пораженный же в спину Михаил последним усилием воздел свои два клинка и перед смертью поразил Черное Солнце, пригвоздив его к тверди земной.
Габриэль и Вельзевул бились дольше остальных. Вельзевул опутал своего противника колдовской сетью, лишил его сил и наконец нанес смертельную рану. Последнее, что сумел сделать Габриэль, — очертя голову броситься на врага и прижать его к себе бесчисленными руками. Огненное тело Архангела сожгло Демона, уже праздновавшего победу.
Битва, потрясшая мир, закончилась.
На небе возникло замешательство. Ведь Зарок, соблюдаемый обеими сторонами, предполагал, что никто не сможет вмешаться в дела земные, пока не будет выявлен победитель в битве. А победителя не было. Архангелы и Демоны повергли друг друга. Нарушить Зарок не представлялось возможным. В результате небеса оказались отрезаны от управления землей до тех пор, пока кому-нибудь из поверженных не удастся возродиться и довести битву до конца. Смертные остались наедине с дарами ангелов и демонов, с их порождениями, возникшими во время битвы, многие из которых тут же принялись претендовать на роль богов, и со своей свободой.
Тогда и были сооружены Шесть Цитаделей для шести поверженных Герцогов ада. А чтобы последние не могли возродиться, стены Цитаделей возводились из мощей Архангелов. В результате и после сражения враги были вовлечены в войну друг с другом. Мощи Архангелов сдерживали Герцогов, а Герцоги не позволяли воскреснуть Архангелам, ибо воскресение одного воина Света означало свободу одного, а то и двух Демонов. И паритет этот будет сохраняться до тех пор, пока не придет мессия, который не будет ни Демоном, ни Ангелом. Человек и сын Человеческий, он низвергнет Цитадели и тех, кто томится в них… но что будет дальше, никто не знает.
Возможно, мессия разрушит Цитадели и воскресит Ангелов, дав победу Свету.
Возможно, мессия разрушит Цитадели и освободит Демонов, даровав победу Тьме.
Возможно, он уничтожит останки и тех, и других, оставив мир навсегда смертным, без участия богов.
Кто знает? Все зависит от того, в чьи руки попадет Мессия и проводником чьей воли он будет — последователей Тьмы или последователей Света. Есть и третий вариант, выбранный, например, теми же экзекуторами: заповеди Света и Тьмы — это всего лишь догмы. Человек сам определяет свою судьбу.
ШЕСТЬ ГЕРЦОГОВ АДА 
Лилит  — Герцогиня ада, Женщина-демон, покровительница распутниц, блудниц, куртизанок и гетер. Мать инкубов и суккубов. Представлена в виде обнаженной женщины, распутной и прекрасной, верхом на чудовищном звере. Также Лилит иногда считают одним из воплощений Удачи. Скорее капризная, чем злобная, изобретательная и мстительная, Лилит — одна из самых противоречивых созданий среди Шести. Говорят, что Древняя кровь — это дети Лилит, вышедшие из ее чрева еще до Зарока и Первой битвы.
Бегемот — Герцог ада. Громадный демон, изображаемый в виде исполинского косматого чудовища с неимоверной пастью и когтистыми лапами. Бегемот — демон обжорства, жадности, скупости, алчности, бессмысленной и тупой злобы. Сила Бегемота велика, но у него мало приверженцев и почитателей.
Азазел  — Герцог ада, Повелитель Теней. Изображается в виде черной тени. Покровитель наемных убийц, наемников и шпионов. Подстрекает к дуэлям и схваткам между друзьями. Азазел — один из самых сильных Герцогов, его военное искусство не знает равных. Его почитают и боятся. Азазела считают своим покровителем Ночные Ангелы Ура.
Велиар  — Герцог ада, самый могущественный из них. Изображается в виде Черного Солнца. Велиар был зачинщиком Первой Битвы, Велиар поразил Рафаэля, архангела Чистоты и Порядка. Велиар создал ад. Кровь Велиара обратилась в самых омерзительных демонов и монстров. Велиар — создатель чудовищ. Самый жуткий и почитаемый из всех Герцогов. Он единственный, кто не просто заточен в Цитадели, но пригвожден к земле двумя мечами.
Вельзевул  — Герцог ада. Повелитель Мух, Отец Колдовства. Вельзевул дал людям магию, полагая, что искушение Силой будет велико, и люди сами найдут сотни способов обратить ее во вред друг другу. Так и получилось. Вельзевул — покровитель обманщиков и предателей, лгунов и подлецов. Он сеет раздор и смуты. Изображается в виде старика с огромным носом и косматыми бровями, лицо которого испещрено язвами и пятнами проказы.
Астарот  — Герцог ада. Самый сильный из всех. Это сила и кулак Тьмы. Астарот единственный, кто мог противостоять Уриэлю — архангелу Гнева и Священной Ярости. Астарот изображается в виде исполинского двуголового чудовищного змея. Он покровитель битв и сражений, пожиратель душ, Отец палачей. Возможно, Астарот — одно из воплощений самой смерти.
ИЗВЕСТНЫЕ ЛИЧНОСТИ ФРОНТИРА 
Логан Истийский  — он же Черный Аббат, барон Тьмы, вассал шести Герцогов. Аббат Логан был приверженцем мессианской Церкви, но в какой-то момент увлекся теологическими исследованиями и сделал вывод, что Бог — изначально двуединое существо, сочетавшее в себе Свет и Тьму, Разрушение и Созидание. Начав Сотворение, Единый Бог разделился на составляющие Света и Тьмы, на грехи и добродетели, на Хаос и Порядок. В результате началось противостояние, в ходе которого Шесть Герцогов были заключены в Цитадели, а четыре Архангела пали в сражении. И мир был избавлен от всесилия богов. Логан пришел к мысли, что в мире должно царить равновесие, в противном случае, если победит одна из сторон, миру придет конец. Его мысли разделили некоторые церковники, и во имя Равновесия аббат Логан основал первую Темную Церковь. Строгая Церковь предала его анафеме и даже попыталась уничтожить, но Темная сторона вступилась за своего обращенного.
Л'лин Так, Певец Змей  — беглец из Пнедории, прижившийся в Уре и основавший здесь культ вуду. Долгое время был достаточно влиятелен при королевском дворе, выполнял грязные делишки для магистрата. Имя Певца Змей наводило ужас на весь город. Его убийцы безошибочно находили своих жертв и умерщвляли их жуткими способами. Но в конечном итоге Л'лин так переоценил свои силы, полез в дела Морганов и был уничтожен этим кланом. Остатки культа Певца Змей еще существуют в Уре, но влияние их крайне невелико.
Каин  — проклятый преступник и братоубийца, обреченный на бесконечное существование. Будучи убит (смерть его всегда насильственна, потому что сам умереть он не может), Каин через какое-то время возрождается вновь, чтобы нести на себе тяжесть проклятия. Он практически не может существовать в человеческом обществе, потому что периодически его охватывает невероятная ярость, ведущая к истреблению всего вокруг себя. Бесчисленные преступления и убий ства сделали его отверженным. За долгие годы своего существования Каин преуспел в изучении магии и воинских искусств, это воин-колдун, способный помериться в бою даже с Дредом Слотером, а то и с Джайраксом. Обретенные способности помогают ему сдерживать свое безумие, и все же долго в человеческом обществе он находиться не может. Каин — это некая третья сила, мятущийся дух. Его имя часто присутствует в рассказах и исторических хрониках. Узнать Каина нетрудно — на чело его положена отметина. Там выжжено клеймо, которое невозможно ни снять, ни спрятать. Каин был основателем братства каинитов —  наемников, которые, вступая в братство, забывают о своей прежней жизни, семьях, родине, сохраняют приверженность только друг другу и своему лидеру. Эдакий бродячий легион, перекати-поле. Каиниты были весьма сильны и влиятельны до усиления Ура и Лютеции, сейчас их гораздо меньше, и службу свою они несут преимущественно на востоке и юге.
Черемис, султан  — некогда мелкий князек одного из черемисских племен далеко на юге, около двухсот лет назад он объединил под своей властью огромное количество степняков-всадников, вторгся на земли юга, захватил столицу Тортар-Эреба и правил в течение двенадцати лет. Правление Черемиса закончилось вследствие неудачного похода на Лютецию. При военной поддержке Ура Лютеция нанесла поражение ордам Черемиса. После этого внутри основанной им империи начались волнения, вылившиеся в множественные междоусобные войны. В течение трех лет Черемис пытался усмирять недовольных, но затем был отравлен одной из своих наложниц.
Тор-бесоборец  — легендарный герой Ура. Человек необыкновенной силы и отваги, прославившийся многочисленными сражениями с демонами и потусторонними тварями. Всенародная известность пришла к Тору Ваннагену после того, как он остановил Бунт Нечисти,  превративший улицы Ура в кровавую бойню. Гробница Тора — одно из самых почитаемых мест в Уре. До сих пор Строгая Церковь ведет теологические споры о том, достоин ли Ваннаген причащения к лику святых. За время существования гробницы она была несколько раз осквернена. Один из святотатцев — Джадд Слотер, выкравший шпагу Тора для своего брата Сета.
Теодор Куллин, князь  — он же Теодор Мятежный, он же Теодор Кровавый, Теодор Вольнодумец, Теодор Бесчестный. Первый князь Фронтира, объявивший о независимости территорий, расположенных между Уром и Лютецией. Гениальный интриган, блестящий командир, коварный, изворотливый и хитроумный комбинатор, Куллин маневрировал между Уром и Лютецией, заручался поддержкой гейво-рийцев и Тортар-Эреба, учавствовал в пограничных стычках, вынуждая войска Ура и Лютеции сталкиваться нос к носу в погоне за его неуловимыми летучими отрядами. Все кончилось подписанием Дрокмутского договора, по которому Ур и Лютеция отказываются от претензий друг к другу в отношении земель Фронтира и не могут вводить туда войска иначе как с разрешения князя Фронтира. Над территорией Вольницы объявлялся совместный протекторат, который в известной степени был формален — Мятежные князья Фронтира всю свою политику в дальнейшем строили на противоречии интересов Ура и Лютеции. В последнее время Фронтир более симпатизирует Лютеции.
Хормак Тури  — легендарный герой Гейвории. Легендарный варвар, прославившийся своими похождениями и подвигами. Хормак даже был регентом Ура, но довольно непродолжительное время. Когда король Ура возмужал, Хормак неожиданно ударился в религию, принял схиму и стал отшельником. По крайней мере, так сообщается в официальных источниках. Гейворийцы же верят в другое — оставив свой пост, Хормак, будучи уже довольно пожилым человеком, отправился в Пнедорию, и там его следы теряются… Скорее всего, его корабль попал в шторм, и герой погиб.
Сутвик ад'Румель, барон  — прославился своей невероятной скупостью. И больше ничем. От него остались поговор ки, популярные в Уре: «Жаден, как Румель» или «Ты еще у Румеля взаймы попроси!»
Сет Слотер  — наемный охотник на нечисть, известный всему Уру. Уничтожил огромное количество порождений тьмы — от оборотней до демонов. Также первый и единственный бастард за всю историю Древней крови. Появился на свет вопреки генетическим особенностям потомков Лилит (воспроизводство потомства возможно только по мужской линии, женщины-Выродки не могут зачать от смертных мужчин) — от любовной связи Анны Слотер и смертного. Обладает чудовищной силой и невероятной живучестью.